Зеркало Совести

1935 год. Огневское государство. Лиржевск. Николай Кастильский крепко держался за поручень, когда поезд уже медленно, но бывало рывками, останавливался. Мужчина с короткими кудрявыми каштановыми волосами, в серой шинели и с небольшим чемоданом вышел из поезда, нагла протиснувшись сквозь толпу. Вокзал был практически пуст, ибо недавний приказ местного Лорда гласил: “Не пускать на вокзал людей и контролировать выход с вокзала, во избежание терактов и жертв.” Указ этот не беспокоил, ибо ждать его было не кому. У выхода с вокзала стояли охранники, вооружённые винтовками и одетые в весьма военную форму: бежевая гимнастёрка и тёмные солдатские шаровары с высокими сапогами. Приведя причёску и одежду в порядок, повесив крест “За Военные Заслуги” на грудь и проверив общую опрятность, он солдатской походкой двинул к выходу. Думал, что пройдёт без проблем, никто не окликнет, но нет. — Будьте добры, предъявите документы! — выразительно сказал один из охранников, встав прямо перед Николаем. Николай положил чемодан на деревянный стол и полез в карман за паспортом, однако в привычном кармашке его не оказалось. Он резко раскрыл шинель, чем напугал охранников, ибо те уже наставили на него винтовки. Он замер и медленно полез во внутренний карман, где нащупал паспорт и резко его достал. Охранники дрогнули, но выстрелить смелости не хватило. — Вот, пожалуйста, — с надменной улыбкой сказал Николай, протягивая документы. — Вы, как понял, тут первый день и такое оружие держите впервые? Охранник посмотрел в документы и увидев должность “Каратель”, прочитал лишь Ф.И.О, после чего отдал документы. — Да, Герр Кастильский, они впервые держат что-то больше пистолета, — сказал принимающий. На его лице не дрогнула ни одна морщинка. — Какими судьбами в Лиржевск, Герр Каратель? — Начальство ваше вызвало. Молвили, что в местной деревне нужен каратель и хотя-бы один милиционер. А что, багаж осматривать не будете? — Николай подделал удивление, хотя знал свои привилегии и то, что мало кто осмелится даже беседовать с карателем. — Нет, Гер Кастильский, раз вы дослужились до такого звания и должности, то Страна полностью доверяет вам, потому не стоит тратить время того, кто служит ей, — чётко выдал охранник, после чего отдал честь и отошёл. В Огневской Республике честь отдавали весьма странным образом, нежели в других странах. Солдаты прижимали к сердцу кулак правой руки и кисть левой к пояснице, а затем делали не низкий поклон. Другие солдаты отдали честь и пропустили Николая. Коля лишь презрительно глянул на них, ведь они были пешки весьма гнилого режима, такой же гнилой страны. Он понимал, что и он не лучше, но осознания всей гнили и жестокости режима снизошло слишком поздно и назад пути уже нет. Либо ты, либо тебя. Пройдя по длинному коридору, чьи стены измалёваны разными красками. Среди них можно было увидеть Серп и Молот, зиги нацистов злого усатого коммуниста. Смотря на стену, Николай чувствовал безысходность страны. Она сгинет либо от расстрела последнего гражданина, либо от удара молота об наковальню, ведь Огневское государство находится между двумя могущественными державами: Красновским Союзов и Уэльской Империей вместе с Арийцами на Балканском полуострове. Идя по улицам Лиржевска, вспоминались улицы давней Российской Империи, именуемая теперь Красновским Союзом. Эти развалены, кирпичные стены и едва стоящие дома придавали некую романтику стране. Всегда Николаю думалось, что не сможет он жить без этого пейзажа, если сбежит на самый запад Европы. Да он и представить не мог жизнь без этой романтической разрухи, ямчатых дорог и весьма доброго народа, орущего на каждом углу “Курва”. И вот он вышел на главную площадь Города. В центре стоял изуродованный памятник Огневскому, поднимающий руку вверх. Сейчас дети думают, что он кидает зигу, потому и перестали его портить. Площадь была пуста и искривлена лужами. За главной площадью стояло красивое здание из белого мрамора, подчёркивающее аристократическую и властную принадлежность. Сколько красивых узоров на фасаде, какие распрекрасные оконные рамы и сколько гнили внутри! Обойдя бедного Огневского, перепрыгнув лужу, он встал перед массивной дверью из метала в десять сантиментов. Охранники в мундирах попросили паспорт, и они его получили сразу же. Николай едва держался, чтобы не засмеяться от убогости их мундиров. Он бы и поиздевался над ними, но уже больно быстро настроение пропало, пока он шёл. Его сразу же встретил очередной охранник в ярко-синем мундире, который отвёл его в кабинет Губернатора. Перед входом, Коля успел прочитать табличку на двери: “Анжей Шульц”. — Добрый день, Герр Шульц, — Николай отдал честь. — Э? Присядь, Николай, чего как неродной? Чайку вот попей, с сахаром и конфеток не забудь! — добрым тоном сказал Губернатор. На вид, человеком он был добрым. Сам он был немного толстым и имел поразительно милое лицо, внушающее доверие и напоминающее доброте. В его кабинете, как успел заметить Каратель, был страшный беспорядок. На красном ковру лежали книги, бумаги и салфетки, чашка чая или кофе. С полок всё сыпалось и у подножья шкафа образовалась целая гора из документов и папок. Поверхность стола тоже была забита разным офисным хламом, кучей пустых кружек и единственное украшение — это ваза с конфетами. — Итак, Кастильский, когда мы последний раз виделись? Как жена, как дети? — из рта доносилась вонь, разящая воздух даже в метре от него. — Я не женат, потому и детей нет… Из-под стола вылезла молодая немка с тёмно-русыми волосами и отменной фигурой. Она слегка посмеялась и выбежала в коридор, прикрывая лицо листом ненужной бумаги. — Ты ничего не видел! — с юморком утвердил Шульц, прежде чем открыл железную коробку. Там лежали кубинские сигары. — Будешь? — Не откажусь, — Николай потянулся за сигарой и спичкой Шульца зажёг её. — Честно, я был очень удивлён, что именно ты согласишься на такую жалкую и… не динамичную работу! — излагал Шульц, читая телеграмму с одной руки и покуривая сигару другой. — Я ожидал, что мне пришлют солдата Первой Касты, но вычитал в бланке Ф.И.О — Николай Кастильский и ахнули все мои секретарши. Служил в пятьдесят четвёртом стрелковом батальоне Золотой Армии, награждён медалями “За ранение”, “ За Безумие”, крест “За воинские заслуги” и многое другое, участвовал в штурме Варшавы при революции и… Николай поддельно кашлянул. — Ладно. Достаточно. Сейчас езжай в постоялый двор для Высших Чинов. Я напишу тебе пропуск. Отдохни, найди какую-нить шкуру, а завтра мой шофёр отвезёт тебя на объект. Запасись чем-нибудь, пока ещё в городе, а то мало ли, — Шульц выбросил сигару в окно, позади него. — Мне нужно просто следить за порядком? — Да, ты будешь выполнить некоторые полномочья сельского суда: следить за порядком, не давать пропаганде слова, может быть, кого-то нужно будет расстрелять или посадить… — он взял листочек бумаги и ручкой начал что-то писать. — может ещё прийти комендант и попросить о помощи. Это нормально. — он протянул бумажку со своей подписью: — это пропуск в Двор Чинов. Удачи, Николай. Жди гостью. — И вам, Герр Шульц и спасибо, — стеснительно бросил Коля, взяв и запихнув пропуск в карман. Отдав честь, он удалился. Двор Высших Чинов выглядел, словно Божий дом в аду. Пятиэтажное здание из бежевых кирпичей было оковано белыми мраморными карнизами, из которых выходили фасадные рамы для высоких окон — создавало особый контраст между разваленными серыми зданиями и аристократическими заведениями. Его номер представлял из себя, разделённую на части, длинную и стиснутую комнату. По центру располагалась зона отдыха, откуда, через высокие окна, открывался вид на серый город. Там стояла и барная стойка, за которой деревянными балками таилась спальная зона. В противоположной части находилась рабочая зона с письменным столом. Уставший, от лестниц, Николай раскинулся на сером диване и уставился на свинцовые облака, сквозь окна. Этот вид наводил тоску, потому он отвернулся в сторону и потянулся за книгой на столе, которую он читал до самого вечера, забыв про обед. Вечером он выпил немного виски и поел на первом этаже. Никто с ним не разговаривал, ибо исходила из него такая зловещая аура. Аура убийцы и безумца. К девяти часам пришла проститутка, чьим телом он наслаждался до самой глубины ночи. Остаток ночи ему снились все те, кого он убил в лагерях смерти. Все те, чьи лица он видел, с кем говорил и кого нагло убивал, смотря прямо в мертвецкие глаза, полные отчаяния и грусти. Снились все те товарищи-дезертиры, которых привязывали к столбу и которых он лично убивал, пуская пулю в голову. Судороги пробирали его тело и, видя сон, он глухо кричал. Утро выдалось весьма неприятным. Головная боль вновь разбушевалась. Он выглядел очень замучено, когда вышел на улицу и сел в машину. — Что, горячая ночка, Герр Кастильский? — спросил Шофёр, заводя машину. — Да. Таких белокурых красавиц я ещё не видел! Но разве не должно быть наоборот? — Шульц заказал вам Анну? Повезло же вам! Её могут позволить себе только богачи... — кто-то подрезал его на дороге, и он потерял нить разговора. Шофёр был совсем молодой, но судя по плавному вождению, весьма опытный. Лицо подростка и недлинные тёмные волосы, выглядывающие из-под тёмно-синего берета Остальную часть дороги они не разговаривали. Он отметил красоту бесконечных полей и дальних лесов, когда те проезжали по широкой сельской дороге. — Эти поля ведь можно засеять, почему они пусты? — возмутился Николай. — Рядом с тем местом, куда мы едем, стоит крепость, и они часто тестируют оружие, что привезли из столицы, часто проводят обучения на этих полях и в этих лесах. Николай вновь оглянул серые поля и уставился в ту же книгу, что начал читать вчера по приезду. “Династия Похоти” — название, написанное на обложке. Имя автора была стёрто. Шофёру сразу же показалась эта обложка знакомой, ведь он знатный фанат вульгарной литературы, хоть и похож на раба режима. Возможно у него были величественные планы на жизнь в детстве, но в любом случае, их бы сломала революция и последующий режим, пришедший на смену обманчивой демократии. Темнизм. — Скажите, Герр Кастильский, вы ведь Русский? — неуверенно спросил он. — На половину, а вы? Заметил в вас скандинавские черты, — отметил Николай. — О, я Поляк, Герр Кастильский… — Может обращаться просто, по имени — Николай. — Как скажете, Герр… Николай. Как вас вообще сюда занесло? — Я хорошо послужил стране, я творил такие вещи, что и Сатане не снилось. Думаю, я заслужил покоя и работы в дали от всей столичной суеты и войн. Внезапно машину подпрыгнула и замерла. — Курва мать! Мотор, походу, сдох! — выругался он, выходя из машины и ахнув: — так ещё и в яме застряли с проколотой шиной! — До деревни далеко? — Ну нет, видите там озерцо с кольцом из сосен? И поворот за озеро, там будет знак и по нему… ай… я всё равно с вами пойду. — А за машину не боишься? — Да кому эта рухлять нужна? Объехать надо будет — объедет! Пойдёмте, Николай. С одной стороны дороги простилались серые поля, которым не было конца, а с другой была низина в углу которого находилось небольшое, окружённое соснами, озерцо. Дорога, возвышенно, уходило за то озеро, где прорезала лесополосу и уже выходила к деревне. Шофёр шёл впереди, и Николай всегда отставал о от него на десяток метров. Он любовался бледнокожей девушкой, выжимающая свои рыжие волосы на берегу озерца. Николаю она показалась очень красивой. И пусть свинцовое небо придавало бледные и серые цвета этому миру, она же пылала красками. Она обернулась через плечо и пронзила его своим изумительно злостным взглядом. Он отвернулся, будто её не увидел, однако, запомнил черты её лица, зелёные глаза и поразительный румянец на бледной коже. К обеду они наконец-таки подошли к деревне. Её окружала неглубокая низина и нескончаемые поля, которые на половину были засеяны пшеном и кукурузой. Поля упирались в дальние леса, за которыми виднелись Румынские горы. У входа, под забором дома, отряд солдат убивал время, чередуя шахматы и карты. Завидев незнакомцев, они посчитали своим воинским долгом пристать к Николаю и Шофёру (Марку). — Хто таки? — крикнул их капитан. Здоровый такой боров с густой чёрной бородой. Вместо тысячи слов, Николай резко достал из внутреннего кармана шинели паспорт и показал его. — Оу! Хлопец, та ти каратель! Вибачи тоди! Ста… — невнятно вымолвил капитан. — …Староста ждёт, Герр Николай… — закончил его солдат, отдав паспорт. — Витя проводи, а то как истукан! — выдал капитан, уходя обратно под забор. — Как прикажите, — бросил он, провожая капитана взглядом, а потом повернулся и робко сказал: — пройдёмте… Большая часть домов в деревне были деревянные и каменные дома можно было посчитать на пальцах. Их было всего пять, если судить по карте, стоящей в центре деревни. На западе была кузница. На востоке что-то типа местного рынка, где часто правили цыгане. На севере был выход из деревни, ведущий прямо к крепости. На западе, кроме старого и темного дома, уникального ничего не было. Все эти важные точки виднелись из центра деревни. Возможно среди улиц есть ещё что-то интересное, но Николая это особо не волновало — он думал лишь о том, как бы сейчас прилечь на мягкую деревенскую кровать и согреться у теплой печки. Дом старосты был каменным и был таким же маленьким, как и все другие. Каратель сразу вспомнил давно угасшее равноправие. Из кривого железного дымохода так и исходил столб дыма, сравниваясь с кучей других столбов черного тумана. Солдат постучался. Он не успел и руку убрать, как деревянная дверь с железными элементами распахнулась и из уютной тьмы выглянуло лицо совсем старой бабки. — Добрый день, Людмила, — Витя слегка поклонился. — можно вашего мужа? — Что такое? — из тьмы вышел более молодой старик в военной одежде. — Добрый, Герр Любов, — он вновь поклонился. — прибыл тот самый Каратель, про которого Комендант орал на весь регион. — Ага! Людвик Любов! — старик протянул руку, ожидая пожатия. — Николай Кастильский, — он пожал руку в ответ. Солдат ушёл. — Знали бы вы, как Комендант нас замучил со своей похвалой о карателе! Но я рад, что Огневские корни устремились к нам. — Герр Любов, моё присутствие не обязывает вас выговаривать Патриотические лозунги и фразы… — О нет! Что вы? Я искренне верю в Партию и в нашу страну! — выразительно выдал Любов. — но что же мы об этом-то говорим? Вы, наверное, устали с дороги. Вон моя дочь идёт, она вас и заселит. Со стороны солдат шла стройная рыжеволосая девушка. Николай, узнав её, лишь тихо-тихо выругался, положив руку на лицо. Он уже представлял, как на него летят пощёчины и лёгкие руганья девицы, но нет. Её лицо было абсолютно спокойным. — Дочурка, будь добра, засели приезжих… Девушка холодно осмотрела его с ног до головы, кивнула и изящно развернулась, да устремилась обратно к старой избе. Шофёр и Палач пошли за ней. У Любовы всё не получалось открыть дверь. Время походу совсем потрепало этот дом. Николай аккуратно отвёл её за плечо и со всей силы вдарил ногой по двери. Как иголкой об камень. — Ты что делаешь? Дверь же сломаешь и всё — замёрзнешь! Тоже мне силач! — гневно выдала девчушка. — Есть у меня идея, — вмешался Марк, предотвратив ссору. — Постойте тут и не ссорьтесь. Я сейчас… Он скрылся за темной и пыльной избой. Пока он копошился в кустах и кряхтел, у Кастильского и Любовы случилась самая настоящая дуэль. Дуэль злостными взглядами. Нормальные бы враги просто отвернулись, но эти были слишком упрямы и горды собою. Напряжение перебили шорохи из-за двери избы. С ужасающим и протяжённом скрипом дверь открылась. Там стоял улыбчивый Марк. — Я подумал, что где-то там должно быть дряхлое окно, чью рамку легко сломать и я был прав. Проходите, — он сделал жест рукой, который обычно делают швейцары и дворецкие. — Дом был построен сразу после Кавказкой Войны, — начала девушка, входя в пыльный дом. — около двух лет назад тут жила бабка с внуком. Внук уехал одной ночью, и кто-то пустил слух, что бабка уехала с ним. Так решили, потому что двери были закрыты снаружи, а ключа ни у кого не было. Когда мальчишки игрались, смогли как-то зайти в избу, а там ужаснулись. Оказывается, в ночь, когда уехал внук, из крепости сбежал заключённый и он вбежал в дом сразу после отъезда. В общем, зарубил он бабку. Зарубил очень жестоко. — Очень страшная история, — комично ответил Марк. — ну вы, Николай, осваивайтесь, а я поеду уже. — А как ты поедешь-то? Машина-то сломана… — Так в крепость заявлюсь и… — Лучше не нужно в крепость ночью соваться! — остановила его девица. — они, бывает, в таких лунатиков стреляют без предупреждения. Уйдёте завтра, вместе с солдатами. — Кстати, меня зовут Николай, — он протянул руку девицы, добро смотря в её изумрудные глаза. — Ольга, — она презрительно глянула на руку, а потом в глаза Кастильского. — Такому, как вы, руку я жать не буду! Николай, вежливо улыбнувшись, опустил руку. Ольга быстро удалилась, лишь бы не находится в одной комнате с убийцей. Марк фальшивой улыбкой проводил Ольгу и сочувствнно посмотрел на Николая, уже усевшегося на простенький зелёный диван. Марк поставил чемодан рядом со столом, у входа, и сел рядом. — Знаешь, я уже привык. Привык к такому отношению ко мне, — угрюмо протянул Николай. — В своё время я купался в море блаженства, работая в лагерях смерти, усмехался от лиц родителей, чьих детей я публично убивал, — вспоминал он, глядя на очень пыльное и высокое зеркало, стоящее в дальнем углу. — А сейчас что? — Сейчас я не пылаю тем патриотизмом и жестокостью, что оставила во мне война. Я бы ушёл на покой и работал грузчиком или почтальоном, но в молодости я дал присягу, обязывающую служить Партии до самой старости. Они же, в свою очередь, обязаны были выплачивать мне крупную пенсию, — его взгляд плавно упал на пыльный пол, и он головой упёрся об руку. — самое страшное, что меня соблазнила не пенсия, а то, что я буду делать — мучать, убивать и тому подобному. — А каким ты был до революции и войны? — Как и, наверно, любой подросток того времени, я легко поддался красноречию оппозиции. Сначала я восхищался Лениным, но потом моё внимание привлёк Огнев. Я слепо верил в идеалы, о которых он говорил. Верил в них даже когда в руки дали винтовку, а на голову надели каску. Верил, когда лично расстреливал свою же семью… — по его щеке прошлась скупая слеза. — Всё ещё озабоченный этими идеалами, я отправился на войну. С кем я только не воевал! С Русскими, Арийцами, Франками и другими! Война уже шла к концу, когда меня назначили в Лагерь Смерти, где я пытал и убивал дезертиров и военнопленных и срали мы на Женевскую Конвенцию! В общем, я был таким же, как и ты, только вдвойне глупым. — Насыщенная у тебя была жизнь, — заметил Марк. — Не завидую я тебе. Наступила тишина. Николай понимал, что наговорил много лишнего. Наговорил то, за что его можно смело расстрелять. В его голове всплывали много безумных идей. И одна из них была идеей о том, как убить Марка. Он глянул на лицо молодого парня и убедился, что он не будет докладывать властям, да и кто ему поверит? Наверняка, ему до этого нет дела, и он думает лишь о том, как выжить. Вновь он глянул на пыльное зеркало и в голове всплыло туманное воспоминание, когда он расстреливал свою семью. Воспоминание с каждой секундой становилось всё реалистичнее, пока не раздался звук от струн. Марк где-то откопал укулеле. Хоть и до искусника ему было далеко, и он часто промахивался по струнам, игра его казалось весьма красива. Юный шофёр, умело водящий машину, хорошо играющий на маленькой гитаре и приятный слушатель — именно эти качества отложились в голове Николая. И скачет путник по тропинке лихой, Сквозь леса, да поля, реки и моря! И демон его всё хочет той крови, Крови невинных и девы златой! И конь его верный, чёрный, как ворон; И меч его крепкий, острый, как жало! И сам он хорош, как истинный воин По слову его горят города; Под взглядом его падут небеса; И творец он несчастный, Некормленый волей, любовью отца, Зато злодей он великий, сравнимый судьёй; Да чести не знавший, нацист он позорный. Николай был весьма удивлён спетому стиху. Мелодия была весьма проста и не требовалось сложных аккордов. Мелодия имела слегка героический стиль, но сменилось угрюмостью на последних строках, которые Николай представлял в голове. — И про что она? — Честно? Не знаю! Когда-то мне цыганка на вокзале наговорила, что прибудет скоро из ада немец и устроит самый настоящий ад у нас. Что-то мне про него наговорила, а я с годами умудрился сочинить стих. — А играть где научился? — Дома. Отец подарил укулеле и книгу-учебник, по которой я и учился, — поведал Марк. — Весьма неплохо, для самоучки! — искренне похвалил Кастильский. — Спасибо, — улыбнувшись, он отложил инструмент в сторону. — мне вот интересно, что же так повлияло на тебя, почему ты изменился? — Появился в жизни тот, кто верил в меня до последнего и заплатил за этой веру своей жизнью, — с безумной улыбкой, рассказал Николай. — Ладно, уже стемнело. Мы оба устали, поэтому давай-ка уже ложится. Марк согласился. Они слегка убрались, чтобы можно было спать на кровати и на диване. Марк улёгся на диване, а Николай скромно прилёг на кровати, даже не укрывшись. Ему было некомфортно, осознавая, что в этой кровати спала зарубленная бабка. Николай умылся водой из бочки, стоящей позади избы. Он с хмурой миной опёрся об бочку и глядел в нескончаемые поля. Марк уехал рано утром, когда Николай ещё спал и, вместо прощаний, оставил записку, которую Коля так и не удосужился прочитать — уж остро голова у него болела, потому он сразу понёсся умываться. Где-то на одиноких деревьях, стоящих среди полей, пели разные птицы. Их звонкое пение доносилось аж до деревни и мелодией охватывала её кольцом. Поля, что очень редко, были залиты ярким солнечным светом. Весьма неплохо, для сентября! В деревне царила суета. Толи цыгане опять приехали и стоит с ними разобраться, толи умер кто, а может так всегда. Николаю было, в какой-то степени, даже всё равно — его волновал бунтующий, от двухдневной голодовки желудок. Надев белую рубаху, он скрылся от лёгкой жары в доме. Его ужасал тот факт, что даже в доме не нашлось каких-то солений. Обыскав немногочисленные шкафы и печку, он нашёл лишь уголь и настойку. Озадаченный палач уставился на старый ковёр и вспомнил, что в таким домах, обычно, есть погреб. С этим он вспомнил один момент на войне… Он тогда был в стрелковом батальоне. Они должны были захватить деревню, из которой Арийцы оборудовали себе штаб. Выкурить их не было проблемой, как и отбить мимолётные атаки русского подкрепления. Но не ожидали того, что их расстреляет старый еврей, захвативший пулемёт и спрятавшийся в своём доме. Из своего дома он знатно обстреливал солдат. Положил сразу тридцать человек, прежде чем Николай ворвался к нему и не вдарил по виску прикладом, да не высадил в труп кучу пуль. Затем он выяснил, что в погребе прячется целая семья и он не желал их просто так убить. Он хотел убить красиво и горячо — он бросил в погреб бутылку с зажигательной смесью, а за ней сигару. Он вспомнил языки пламени, ударившие из погреба в полоток, нечеловеческие крики детей и их матери. Он отодвинул ковёр и уже обхватил ручку деревянного люка, но замер, услышав шёпот за спиной. Естественно он повернулся и его взгляд приковало прямоугольное зеркало с массивной золотой рамой. Как только его взгляд пал на пыльное зеркало, шёпот утих. Ему казалось, что подобная ситуация уже была… во времена войны. Отбросив все мысли, но провёл ладонью по зеркалу, собрав многолетний слой пыли. В отражении, как не странно, он увидел себя: неплохо сохранившийся тридцати шести летний парень с кудрявыми волосами и измученным лицом. Он намочил тряпку в бочке, а потом хорошенько протёр зеркало и раму. В избу нагло вошла молодая девушка со светлыми волосами, спрятанные под грязно-розовую косынку и редкими прядями падающие на серое платье, заканчивающие на коленях. Она была весьма крупна и высока, но эти факты не столь уж и били по её красоте. Николаю она всё равно была не симпатична, да и его волновали лишь банки с вареньем, которые она поставила на стол. — Добрый день! — радостно сказала она, опершись об стол. — Мы тут короче вспомнили, что у нас лишние банки завалялись и так, как дом этот пустовал несколько лет, а все банки и прочее разобрали, решили мы короче принести вам поесть. Небось вы голодны со вчера? — Она говорила очень быстро и видно было, что она весьма энергична. — Весьма признателен, благодарю! — вымолвил Николай, принуждённый воспитанием. — Вы, случаем, не застали, как уходил мой Шофёр? Худой и длинный паренёк в тёмной форме? — Он отъехал с солдатами, Герр Палач, — из прихожей послышался басовый голос, а через миг оттуда вышел бородатый и перекаченный человек. В руке он держал пузырь Красновской водки, которую твёрдо и поставил на стол. — Ну шо, Герр Палач, или как вас там уже величать, выпьем? Николаю всё это казалось весьма подозрительным и чутка неуместным. За годы каратели заработали репутации тех, с кем лучше дел не иметь, не говоря уже о простой беседе. Почему все так сторожились и избегали встреч с палачами и карателями, мало кому известны. Возможно были люди, которые умирали после беседы с палачом, а может это так влиял запах крови и факт убийцы. Так или иначе Николай сел за стол. Гость где-то нашёл две рюмки и поставил их на стол, после чего не половину заполнил их водкой. — Батюшка, а мне? — спросила девица. — Рано тебе ещё! Ишь шо захотэла! Помню я твои рюмки по капельки, а ещё помню, как тебя на сеновал уложили! — бас сменился простым грубым тоном. — Ну шо, хлопец, как звать-то тебя? — Николай Кастильский. — О! Поляк, чи шо? — он слегка возбудился, ожидая ответа. — Да, Поляк, — соврал он. — О! Мы тоже поляки! Меня вот Людомир звать, а це дочурка моя — Настя, — вежливо, но всё ещё с той грубой ноткой, представился он. — Раз уж вы поляк, Герр Людомир, то почему же используете слова из Украинского Языка? — Та просто я долгое время среди Укров жил и приходилось как-то приспосабливаться, ибо они были очень высокого о своей мнения и презирали всех тех, кто не говорит на Русском или Украинском, а Поляков уж тем-более! — пояснил Людомир. — Мы, кстати, одного поля ягоды. — О чём вы? — О том, что оба мы палачи и убийцы, только ты пошёл дальше, а я вовремя себя нашёл… — разложил он, прежде чем залпом опустошить рюмку и заесть. — Жаль мне тебя, Николай! Ой как жаль! — Я бы ещё давно ушёл, только я уже присягу дал, а после неё… либо расстрел, либо тюрьма. Проще говоря, назад пути нет. — Хе-хе… Это зеркало… — заметил вдруг Людомир. — помню я, какие бабка ужасы про него рассказывала! — А что она рассказывала? — Ересь всякую. За такое ты уже сможешь меня расстрелять. — Не буду — ты ведь докладчик, а не владелец, — спокойно сказал Николай, опустошив рюмку. — Лучше выкинь это куда подальше, а ещё лучше разбей! Дед бабкин, как она сказала, именно от зеркала то и умер — обезумил, веришь? — рассказывал он, уже топая по избе. — Бабка говорила, что мёртвых видеть можно, но все посчитали и по сей день считают сумасшедшей каргой. Она, конечно, добрая была, помогала часто, но… печально всё вышло. Людомир встал напротив зеркало и глянул прямо на себя, на свои зелёные глаза. Он присел перед ним и прищурился, видимо пытаясь что-то прочитать. — Интеритум, — произнёс он. — Не знаешь, что это значит? — Загробный Мир на Латыни, — блеснул знаниями Коля. — лучше отойди и не трогай, а то правда демона какого-то впустишь в наш мир. — В нашем мире уже есть демон — Королева, — усмехнулся он. — уже сто лет, сволочь такая, живёт! — выругался он, сев уже за стол. — Скажи, Людомир, тебя не мучают все те, кого ты казнил? — Не мучают. Что было — то было. Я уже заплатил за все свои грехи, Бог простил меня, но взамен он забрал моего сына и жену. — и этот ответ Николаю показался безумным. — Аккуратнее с такими высказываниями, — жёстко выдал каратель. — За такое могут посадить, а то и расстрелять. Не я, конечно же, ибо я не столь безумен, но всё же… следи за языком, Людомир. — М-да… остатки того патриотизма всё ещё в тебе остались, — зевнул он. — Но ничего страшно, у меня тоже такое было — пройдёт. — Нет. Это не патриотизм велит так говорить, а простая доброта, которая лишь дала совет, как не сгинуть по мелочи, — разложил Коля. — Ну хорошо-хорошо. Ладно, Коля, нам на ферму пора, — вздохнул он, встав со стула. — Удачного дня. Людомир и его дочка, о котором Николай сто раз забыл, удалились. Николай осмотрел свою избу вновь и был поражён пылью и грязью, которая далеко не украшает избу. Почитав пятнадцать страниц Династии Похоти, Николай принялся убираться. Сначала он занялся мебелью, которая отняла целый час, а потом уже пол. В ходе мытья пола он вернулся к зеркалу и вновь начал него оглядывать. Он искал ту надпись, которую вычитал Людомир. Нашёл. — Интеритум аперта… — прочитал он вслух. Второго слова он не знал. И стоило ему взглянуть в зеркало, как его сковал зверский, по сей день не виданный, страх. Пот полился по спине и выступил на лбу, кровь ударила в висках. В отражение он увидел маленького брата без руки и ноги, и мать без челюсти и с пулей в голове. Из-под стола вылезал изуродованная бледнокожая девушка с длинными чёрными волосами — Арийка. Прямо за ним стоял обгоревший ребёнок лет девяти. За столом, у самого окна, стояли его боевые товарищи, с которыми он прошёл почти всю войну — Маркус и Алексей. Он сломил страх и резко обернулся. Никого, понятное дело, не было. Тогда, не смотря в зеркало, он схватил с кровати простынь и накинул её на зеркало. Мельком он увидел ещё одного человека — еврея—пулемётчика, чьиХ детей он сжёг в погребе. Упав на пол и согнувшись, как гусеница, он тихо и скупо заплакал. Через какое-то время он пал в дурман, в котором пробыл весьма долгое время. В четыре часа наконец-таки пришёл староста Любов. Николай к этому времени, не без помощи водки, пришёл в себя. — Господь милосердный, что случилось, Герр Кастильский? — удивился Любов. — Господня милосердного…ик! Не существует! — с трудом выговорил Николай. — Я призраков увидел…ик! Все те, кого я убил, пришли! — Быть того не может, — вымолвил старик, усевшись, напротив. — и поэтому ты напился? — Да… а вы когда-нибудь задумывались, почему слоны серые? — выдал он, прежде чем вырубится. — Ну ничего… — тихо сказал Любов, укладывая пьянчугу на диван. — У всех беды с башкой бывают, но тебя понять можно… Потушив свет, Любов ушёл обратно. Он хотел обсудить детали и обязанности с Колей, но не судьба. Ночь опустилась на деревню, а затем и нежный лунный свет расправился с непроглядной тьмой. Утро у Карателя выдалось не столь приятным, как прошлое — голова болела и тело ломило так, будто вчера он только вернулся с войны. Встав с дивана и видя, что простынь едва укрывает зеркало и вот-вот упадёт, Николай тихо выругался. Он с закрытыми глазами подошёл к зеркалу и, вопреки неясно откуда взявшемуся желанию открыть глаза, поправил простынь. Это действо для него было сравнимо со штурмом пулемётного гнезда. Любов навестил Николая во время завтрака. На столе было совсем скупо: кирпич хлеба, малая часть колбасы и стакан компота. Они оба молчали. Старик, без разрешения, сел за стол и смотрел на Карателя так, будто ждал от него извинений. — Что-то случилось, Герр Любов? — Да, довелось мне тебя пьяного застать, Кастильский! И интересно узнать повод… — я вспомнил товарищей, друзей, которые померли на войне, а ещё свою семью, которую расстрелял, — пояснил он холодно. — Надеюсь, что такого не повторится, — вздохнул Любов. — Щас должен приехать комендант с отрядом солдат, которых он отдаст под твоё командование. — Зачем? — Наверное, обыск будете проводить, а затем и расстрел тех, у кого найдётся иностранная пропаганда или хоть малейшая связь с повстанцами, — он печально вздохнул. — Надеюсь, стрелять не придётся, — угрюмо произнёс Коля. — Это твой первый обыск? — Второй. Первый был, когда я ещё не занимал пост Старосты, — ответил, делая мину, будто вспоминал количество обысков. — Правила я не особо помню. — Никто не должен покидать деревню с объявления обыска, все граждане, записанные в документах, обязаны находится в своих домах, они должны подчинятся любым требованиям солдат и не мешать обыску. Разрешено содействовать только тем лицам, чьи участки уже прошли обыск и не было найдено запрещённых вещей, — он доел бутерброд и продолжил: — в случае нахождения запрещённой литературы, а это: Порнография, Книги, где описывается революция или оскорбляется нынешняя власть, человек будет арестован. В случае нахождения малейшей связи с повстанцами, как вы знаете, гражданин подлежит расстрелу. Если кто-то посмеет помешать солдату и будет использовать кулаки или прочее оружие — расстрел на месте. Попытка обмануть — Расстрел. Неуважительное отношение, в виде спора или оскорбления — расстрел. — Душно-то как! — ахнул старик. — Таковы законы, старец. — Ладно. Они вот-вот приедут — нужно их встретить. Комендант был облачён в обычную тёмную форму военного, как у охранников вокзала, в Лиржевске. На вид, ему около пятидесяти лет, но даже старость не лишила его той статности, которую он получил в армии: его осанка была пряма и грудь выпирала, стойка была выточена до малейшего миллиметра, как и у всех солдат, а лицо выразительно и остро своими скулами. — Добрый день, Комендант Клот Гобер, — Любов слегка поклонился. — Я… — Я знаю кто вы, Любов и… Кастильский Николай — я так полагаю? — он протянул руку. Николай молча пожал руку в ответ. Рукопожатие, для солдат первой и второй касты, имеет большой смысл, но не для Николая, ведь его титул и звание имеет почти такие же права, как и права Коменданта. Любов слегка испугался, когда в деревню въехали два военных грузовика, битком набитый солдатами. — Любов, пробейте в колокол так, чтобы граждане прошли в свои дома. — его манера речи была чёткой и выразительной. Бить в колокол не требовалось. Солдаты, как только грузовики остановились, сразу же заняли позиции на всех проходах и улицах. Они действовали складно, быстро и всё выглядело, как постановка в театре — каждое их движение было выучено и продумано. — Надо же, какие храбрецы! — усмехнулся Гобер. — надеюсь, сегодня полетят головы или пули… главное, чтобы кто-то сдох. Гобер, вскоре, переложив контроль над обыском Кастильскому, предложил Любову провести чаепитие с Блэк-джеком и пряниками. Старик, не имея другого выбора, согласился. Обыск, первые десять минут, проходил весьма спокойно, пока солдаты не скрутили одного жителя. Как они сказали, в доме была найдена вещь Арийской Религии — Ислама, а ещё несколько книг революционного содержания. На половину часа они скрутили старика так, что тот чуть не помер от удушья. У него солдаты нашли пыльный портрет Карла Маркса. Обыск закончился к двум часам дня. Было задержано только два гражданина. Стоящего в центре деревни Николая побеспокоил Гобер. Николай перечислил всех солдат, которых он поймал на кражах и всех участников попытки группового изнасилования. Их он убил на месте. Гобер лишь кивнул, а потом явился, из дальней части деревни, молодой солдат в круглых очках и сказал: — Комендант Гобер, среди все граждан не хватает трёх детей: Константин Фильковский, Абдул Драгович и Кравченко Максим. Что прикажите с ними делать? — Николай, как же вы так упустили детей? Это нарушения правил… — Не нужно мне про правила затирать, Гобер! — рявкнул Николай. — Вы сами нарушили правило, не сообщив об обыске за день до него. Ваши солдаты нарушили около десяти законов. — Хорошо-хорошо, Николай, — гордо отмахнулся Комендант. — Вы тут не так долго и, думаю, простительно такое грубое нарушение! Но так что, куда могли пойти эти дети? Я, как человек чести, даю своё слово вам, что не расстреляю их — только слегка накажу и заставлю их родителей платить штраф, — спокойно, но также надуто выдал комендант. — В лес, на речку, — за спиной послышался хриплый голос Любова. Николай просто пылал от злости и жажды размазать голову этого коменданта об стенку. Жаль, что ничего этого он не мог бы сделать. На поиск детей отправили несколько отрядов. Один ребёнок сдал свои друзей и рассказал, что где-то в лесу, у речки, есть шалашик. Солдаты взяли этого ребёнка, и он отвёл их в то самое место, только половина отряда распалось из-за нападения медведя, а потом и потерялась. К вечеру был сформирован ещё один отряд, в главе с Карателем. Второй отряд легко расправился с медведем, нашли того ребёнка и отправились к шалашу. Шалашик был не пуст. Солдаты вывели детей, но один из них вырвался и бросился в лес, через речку. Течение было очень слабым, потому малец легко скрылся в зарослях. Далеко он убежать не смог, ибо Кастильский и несколько солдат догнали его. Солдаты были столь злыми, что принялись избивать мальчика ногами. Они не остановились даже, когда мальчик ревел от боли. Кастильский был взбешён и места не нашлось его гневу, поэтому он пристрелил всех троих, сделав три точным выстрела в голову. Мальчика он забирать не стал и отпустил его, сказав напоследок: — Беги отсюда в Украину. Беги туда, куда ты бежал. Николай спас мальчика, ведь знал, Гобер не сдержит своё слово, он обязательно найдёт лазейку. Жаль, что он понял слишком поздно. Коменданту он сказал, что та троица не смогла догнать мальчика, за что и была пристрелена. — Николай, в том шалаше, где сидели дети, нашли революционную литературу. Они сами и их родители подлежат расстрелу! И тут Николай ничего не мог сделать. Он мог бы попробовать уговорить Гобера о пощаде и простом аресте и ссылке в колонию строгого режима, что он и попробовал, но Гобер был слишком упрям. — Гобер, это же просто дети! Они познавали мир и, наверняка, понятие не имели, что читают! Отправь их в колонию или возьми к себе в крепость, как наказание, но убивать-то их зачем? — О нет, мы не убьём их сразу! Сначала мы внушим им, что они ничто и звать их никак, лишим их личности и заставим признать правоту Партии, — высокомерно сказал Гобер. — Так как они дети, внушить им это будет очень легко. И вообще, с чего это ты лишаешь себя работы? Николай промолчал, хотя Гобер особо и не ждал ответа. Вечером, когда солнце уже почти заходило, Николай находился на поляне в окружении солдат. Рядом стоял пулемёт “MG-30”, направленный на трёх матерей и трёх отцов. Обычно палачи надевают маски, обычно на смертников натягивают мешок или поворачивают их спиной к палачам, обычно над ними издеваются, прежде чем убить, но Кастильский не любил делать, как обычно. Он не надел маску, не натянул мешки на головы смертников, не повернул их и не издевался над ними — он смотрел в их глаза, а они смотрели в его глаза. Так он хотел наказать себя за ошибки, чтобы те смело могли сказать богу о том, кто их убил. Когда очкастый солдат назвал каждого по имени, фамилии и отчеству, когда уже был назван и без этого ясный приговор, а Николай встал за пулемёт, грянул гром, заглушивший пулемётные очереди. Дождь обмывал трупы смертников, над которыми стоял Комендант. Выкурив сигару, он бросил окурок уже в кучку тел, которую быстро собрали солдаты. Гобер был на мушке у Николая, который из последних сил держался, чтобы не отправить его к смертникам. Вскоре вывели и остальных: те два мальчика, которые уже не помнили своих имён и не знали, кто или что они; Старик, у которого нашли что-то связанное с Карлом Маркос; Парень, у которого были книги революционного характера. Всех их ждала смерть и это понимали только старик с парнем, но не дети. Комендант пытал их недолго, но если этого времени не хватило, дабы внушить о правоте и величии партии, то уж внушить о том, что они ничто и звать их никак, он успел. Косой дождь усилился, опять прозвучала пулемётная очередь, которую гром уже не заглушил. Уже ночью, когда Комендант и его щенки уехали, а трупы хоронили, Николай с бутылкой пива сидел на поляне перед лесом, над которым возвышалась величественная луна, заливавшая поля своим прекрасным светом и просто не умевшая не манить взгляд Кастильского. Впервые Кастильский пил не вино или виски, а обычный колхозный алкоголь, который он не признавал, по сей день. Внезапно он учуял небывало прекрасный аромат, будто позади него взросло целое поле красивых цветов. Одурманенный запахом ему было слишком лень, чтобы поворачиваться, и он уставился тьму соснового леса. Он услышал шорох рядом и понял, что кто-то подошёл, но аромат ему был слегка знаком, потому в голове уже сложилась догадка о незваном, но очень красивом, госте. Ольга села в нескольких метрах от Николая и, несмотря друг на друга, они вместе подняли свой взгляд на величественную луну. Коля лишь мельком взглянул и голова, его, была полна вопросов, как никогда. — Зачем ты пришла? — спросил Николай, уставившись на луну. — Отец попросил принести тебе булок и его фирменного пойла, — объяснилась она, пододвигая к нему корзинку. — И почему ты согласилась, зачем села? — измученно протянул он, будто уже мертвец. — Согласилась, потому что люблю отца, а села, потому что луна красива, а ещё ты один сидишь, — пояснила она. Её тон и речь была не такой злостной, как при первой встрече и Николай это заметил сразу. — И тебе не всё равно? — Нет. Я видела, что ты делал это нехотя, ты убил солдат, пытавшихся изнасиловать мою подругу, пытался спасти детей и одного спас, а ещё едва сдерживался, чтобы не расстрелять коменданта, — спокойным и приятным тоном сказала Оля. — В молодости я дал присягу и уйти со службы могу только в старости, — пояснил он вновь. — Откажусь от службы сейчас и меня расстреляют, а с этим расстрелом замучают и близких, хоть их мало. — Прости меня, что я так грубо с тобой обошлась в начале, хотя… не надо было так нагло глазеть. — усмехнулась она от удивления Николая. — Да-да, я всё видела, не такая уж и слепая. — И многие меня уже ненавидят? — коля схватил булку и слегка откусил. — Многим Людомир рассказал твою историю и немногие понимают, что ты делал это не по своей воле, а остальные упёрты в своих суждениях, как бараны. Никто конечно напрямую тебе это говорить не будет, ибо многие боятся тебя — расстрелять ведь можешь. Эй, не дрожи ты так. — Оно само, — ответил он, едва держа скупые слёзы и удивляясь дикой дрожи в руках. Ольга сделала то, чего Кастильский ожидал меньше всего — на взялась за его руку и нежностью своих рук успокоила нервозную дрожь. Знаю, что такое обычно бывает в сказках, но чем это не сказка? Тёмное и, моментами, спокойное сказание о Карателе Кастильском. Они любовались луной и опустошали настойку Любова до самой ночи, пока сам старик не застал их на моменте поцелуев и погнал обоих домой, словно подростков. Спустя несколько дней… Кастильский наблюдал за залитым багровым светом кукурузным полем, которое последнее время стало подвергаться порче хулиганов или лесных зверьков. Возможно это были смелые вороны, которым пугало был не столь страшно. За спиной у него была винтовка, на поясе старый пистолет, а сам он был облачён в обычную одежду: белая рубашка и тёмные элегантные брюки, которые ну совсем не подходили под местность. За его спиной дети играли в солдатиков и часто кричали друг на друга, ругались, не решив, кто кого убил. Он и дальше бы стоял так, да глядел на поля, леса, на солнце, чьи багровые лучи светили сквозь верхушки сосен, но увидел он в поле движение: он взял изо спины винтовку и медленно подошёл к границе поляны и тропы. Тропа находилась куда выше, чем сами поля, потому разглядеть всё было очень легко, однако, в полях копошилось что-то маленькое, будто ребёнок, а может и обычная серая лиса. На крики и зовы оно не обращало внимание. Затем один из детей спросил: — А кому вы кричите? Там ведь никого нет! — высоким тоном спросил он, едва выговаривая слова. — Там кто-то в полях бродит, ему я и кричу, — добро ответил Коля. — Но там никого нет… Николай промолчал. Несмотря на низкий рост, ребёнок вполне мог видеть поляну. Крикнув последний раз, да не получив ответа, он спустился в кукурузный лес. Он примерно помнил, что незнакомец находился справа от пугала, в нескольких метрах от него. По пугалу он и ориентировался. Очень быстро он вышел к самому пугалу и прошёл несколько шагов вправо. Там, где кто-то стоял, да и в близи, не было никого. Он стоял недолго и, когда собирался уходить, услышал позади детский голос: — Дядя Коля? — хоть голос и был обычный, он заставлял кровь холодеть. Николай быстро обернулся и увидел перед собой обычного мальчика лет девяти. Его лицо, вроде, было ему знакомо, но таилось где-то в глубине мозга. Смотря на него, он чувствовал необъяснимую вину перед ним. — а, дядь Коль? — вновь спросил он. — Что? Что ты тут забыл, мальчик? — Как что? Пришёл напомнить о былой жизни палача, — сказал он, положив голову на плечи, — разве ты меня не помнишь? Я — Рома, которого ты ещё шоколадками кормил. Он имел только догадки, но не мог точно признать. Он ещё думал, когда кожа мальчик начала сыпаться, как штукатурка, открывая обгорелый слой цвета угля. Одежда и вовсе сгорела вмиг, а по всему угольному тело пустились корни из огня, выделяя каждую вену и сосудик. Его глаза обратились в пепел, который поднялся ввысь и растворился. — Как ты мог, Коля, забыть мой прежний вид? Вид, которого ты лично меня лишил? За что ты так? ЗА ЧТО?! — Гневно спросил мальчик, но уже не тем детским, а басом, которого он ещё не слышал. Увидев обгорелого мальчика, он сразу вспомнил его. Он был в лагере смерти, где Николай часто угощал его сладостями, а в один прекрасный день сжёг на костре. Он не помнил его живым, только мёртвым, за что и был удавлен совестью. Николай не стал мелочится и понимал, что это солнце в голову ударило, потому достал пистолет и выстрелил прямо в голову, обратив мертвеца в пепел, который сразу же испарился, будто его и не было. Николай, посидев немного отправился домой. Он не стал выжидать того, кто портил урожай, поскольку плохо себя чувствовал. Весь в холодном поту он усел на диван и налил в рюмку водки, которую в ту же секунду опустошил. Он откинулся к спинке дивана и пытался не думать о том мальчике, он затмевал эти воспоминания Ольгой и о том моменте, когда она утешила его своей нежностью. Вскоре явилась и она сама. Они успели хорошо сдружиться, за несколько скучных деньков. Её лицо было полно вопросов, которыми она немедля его засыпала. — Это ты стрелял? — Да. — Зачем? — Призрака увидел. — Что? — Как ты знаешь, я работал в лагере смерти. Там я расстреливал, мучал, пытал и сжигал военных преступников. Однажды к нам привезли кучу Русских и Арийских детей. Сказали, что они у нас на время, выделили им отдельное помещение и ждали, когда их заберут, — он опустошил ещё одну рюмку. — Я часто кормил одного из них шоколадом и сладостями, но однажды поступил приказ: сжечь всех детей. Этого мы не ожидали, но всё-таки сожгли их всех. Я привязался к тому мальцу, а он привязался ко мне, ну а я его сжёг… — И ты увидел его? — спросила она с подозрением. — Да… Он вновь дрожал и нежной руки Ольги уже не хватало, дабы усмирить эту дикую дрожь, и она это понимала. Она взяла себя в руки и решилась на то, чего давно хотела, но чего не позволяло её высокомерие и частичная неуверенность. Парадокс. Она взяла его за руку крепче, обратив на себя внимание и тогда она робко поцеловала его и уже была готова быть отвергнутой, но нет! Они сошлись в весьма страстном поцелуи и упали на диван, где в порывах страсти скрывали с себя одежду, разбрасывая её по всей избе… Дни шли и шли. Какие-то были скучными, а какие-то насыщенными. Иногда приходил Людомир и рассказывал всяческие байки, сказки о двенадцати магических зеркалах и прочей чепухе. Много времени он проводил на полях, на улице и местных тропах, а редкий досуг уделял Оле. Очередной жаркий день подходил к концу. Николай наконец-таки решился открыть погреб и посмотреть, что же скрывает этот дом под собою. Люк, на его удивление, поддался очень легко. Николай, захватив лампу, спустился и выставил его вперёд, дабы свет прогнал тьму и оголил её тайны. Полки битком набиты всякими банками, но они Николая уже не волновали — он увидел скелет в углу. Бедняга костлявыми руками прижал к груди старую книгу с надписью на обложке: “С.Ч.А”. Нежданно люк захлопнулся и лампа, в тот же миг, погасла. Он вырывал из рук мертвеца книгу и спрятал её в сумке, после чего полез к люку, но тот не поддавался. Вдруг его схватила холодная, но нежная рука, которая резко дёрнула его вниз, и он с грохотом упал на землю. Его будто приковало к земле, он не мог встать и даже двинутся. Из тьмы прямо перед ним выплыла женщина без челюсти — его мать. Он замер и лицо его застыло в гримасе ужаса. Она нюхала его, словно собака нюхает незнакомца, а затем оглянулась и своим призрачным голосом сказала: — Здравствуй, мой мальчик! Тебя тут что, совсем не кормят? Как исхудал! — она явно говорила с улыбкой, однако, её было сложно увидеть. — А знаешь, как голодала я и твой брат, а знаешь, что делал твой отец, на приходилось идти твоей сестре, когда ты ушёл? — гневно спросила она, но потом вернула тот материнский тон. — Зачем ты ушёл от нас? Зачем ты убил нас? — Прости… — вымолвил Николай, уже с более спокойным лицом. — Я был глупцом, дураком и идиотом! Я знал, что творю и не знал последствий и не знал плату, за революцию! Пожалуйста, прости! — Ты должен сам себя простить и забыть, иначе никак! — прошептала она, прежде чем растворится в темноте. Николай отполз назад, к стенке, к скелету, но тут услышал за спиной шорох и голос Маркуса: — Я верил тебе… верил и доверял! Я готов был биться за тебя до последнего! — Я спасал тебя от пули ни раз, а ты… не потрудился сделать так же для меня… — произнёс уже Алексей, шепча на ухо. — Я бился за своих детей так, как не бился бы ты за своих! Мог бы хотя-бы пощадить их или не убивать так жестоко и мучительно, — послышался грубый голос из тьмы. Его охватил страх, и он был столь силён, что сознание начало угасать и вскоре Николай вырубился. Очнулся он всё там же. Лампа горела, а люк был открыт. Он поднял по лестнице и вступил на пол избы, где и замер. Изба была забита всей его семьёй, товарищами, жертвами и многими-многими другими, за чью смерть он чувствовал вину и его мучала совесть. Он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в зеркало, однако, пуля исчезла, когда коснулась отражения. Внезапная боль в ноге сломила его, и он упал на колени. Это была пуля, которую он пустил в зеркало. Все призраки начали винить себя и других в его смерти, из-за чего в комнате появлялось всё больше и больше призраков. Его зубы были стиснуты, из-за злости на самого себя, а по щекам текли слёзы, из-за вины и сожаления. Он приставил дуло пистолета к виску и, глубоко вздохнув. Призраки перестали говорить и широко-широко улыбались. Он нажал на спусковой крючок и раздался выстрел. Тёмная кровь брызнула на пол и потекла меж половиц.