ситком

      У Димы, на самом деле, тупых историй было вагон с тележкой, что, с присутствием в его жизни Игоря, Лили, Калигари и, прости господи, Севы выглядело скромно, щадяще и несколько нереалистично. Судьба, пожалуй, Диму любила. Своеобразно, конечно, иначе бы не подкинула семейку Аддамс вместо обычных друзей, но все же.       Дима, честно, даже не жаловался.       Ну, может, иногда и жаловался. Недолго и Уле ночью, когда на слова «Лиля, не лезь туда» Лиля отвечала «надо было раньше говорить, я уже приехала», потому что ну кто так делает вообще он для них всех что шутка какая господи. Уля ему в ответ согласно кивала, подливала настойку какую-то травяную и заверяла, что уж она-то на диминой стороне. Не то чтобы Диме это помогало, но на душе становилось теплее и жизнь серой-унылой уже не казалась.       Диме у Ули посиделок хватало голову трезвой держать и не скатываться в состояние «как вы все меня достали боже свалите из квартиры» (то, что торчали все в квартире у грома, еще ничего не значило). После сегодняшнего, думает Дима, прячась за не внушающими доверия балками, посиделки у Ули станут еженочными. Иначе Дима не вывезет, он просто...       — Сева, — злобным шепотом рявкает Дима, за шкирку таща напарника к себе. — Из ума выжил?       — У меня идея, Дим, — лупится на Диму Сева, плечами поводит. — Тебе не понравится, правда.       Дима язык прикусывает сказать «мне в принципе ни одна ваша идея не нравится, но живем же как-то». Некрасиво это будет, не по-людски, да и Вера потом по голове даст, а Игорь сверху накинет, потому что как ты можешь дим ты же у нас лучший следователь на тебя равняются. Дима не хочет, чтобы на него равнялись, Дима хочет как раньше ворчать в три ночи на Игоря и в расследовании помогать, а не бегать-спасать люд честной, глазом кося, чтоб Сева не убился ненароком.             Может, совсем немного, самую чуточку, Дима устал и мечты об отпуске обрели плоть и кровь. Не то чтобы сейчас это было особо важно.       Стремного громилу-блондина вырубить удается чудом и до дыр засмотренной Севой полицейской академией, что Дима от души того хлопает и говорит искреннее «спасибо». Сказать хочет, что Севу ни на кого не променяет, что оперативник он отличный, смекалистый, взгляд у него на дела новый, действенный и сам Сева ну золото, а не напарник. Дима открывает рот, взглядом на располосованную спину натыкается и замирает. Потому что да, они же в лучших игоревых традициях сюда зачем-то ворвались, людей не особо честных потревожили-вырубили, надо бы дело до конца довести. Дима с Севой переглядываются, шажками аккуратными к висящему пленному подкрадываются, в лицо тому заглядывают.       Дима там же и замирает. Потому что пиздец. Потому что ну только вот с ним такое и случается да спасибо большое а он только на спокойную жизнь понадеялся.             Что там Дима говорил о тупых историях? Забудьте, он живет в ситкоме.       — Надо его снять, — морщится Сева, тыча пальцем на шрам на правом плече. Болезненный такой, алеющий, опухший. Дима морщится следом, оглядывает бессознательного Волкова с головы до ног, вздыхает. Волков — один большой синяк, еще и в крови весь, на честном слове и вере в лучшее держится, добить бы, чтоб не мучался, да только не бьют честные полицейские лежачего, людей жизни не лишают, старые обиды за спину забрасывают и милостиво забывают.       Дима иногда очень сильно ненавидит то, что честным полицейским этим является.       — Нам еще второго в участок везти, — замечает ровно Дима. Сева на Диму глядит так страдальчески, что сердце сжимается.       — А может это, потом вернемся? Этому, — Сева машет на Волкова руками. — Помощь наша нужна больше.       Дима знает, что «потом» они товарища цветные-татухи не найдут никогда. Дима знает, что Сева знает тоже. Дима думает честно целую минуту, прежде чем махнуть на блондина рукой и полезть (господи какой пиздец) Олега Волкова с крючка снимать. Куда везти, что делать, как объясняться, Дима не знает, Дима не знает даже, зачем спасает того, кто отправил его в больницу на долгие месяцы, до смерти почти избил, а потом от пяти пуль сам чуть не умер. Дима не знает, но делает.       И к квартире Игоря подъезжает, потому что куда еще, не в больницу же везти, в самом деле. Да и перед Игорем, как-никак, объясняться легче. Игорь, как-никак, Диму поймет и без слов.       Дотащить только осталось.       — А мы его поднимем? — с сомнением тянет Сева. Дима на Севу косит укоризненно. Будто не полицейские они тут, будто тяжести на пятый этаж не таскали. Будто проблема это вселенская, человека в квартиру донести.       Когда поясница димина на четвертом этаже приказывает долго жить, Дима решает, что прислушиваться к севиным советам все-таки стоит. Хотя бы иногда. Ради профилактики.       На пятом Дима готовит Речь. Он готовит её, когда аккуратно отдает Волкова Севе полностью, когда стучится и даже когда дверь входная открывается быстрее обычного. Речь, к сожалению, обрывается на прекрасном       — Помнишь, как ты просил меня не задавать тебе вопросов...       Потому что Диме открывает Лиля. Лиля и Игорь, одетые полностью, все какие-то решительно-хмурые, что Дима тут же настораживается.       — Вы куда это?       Игорь моргает, с Лилей переглядывается, улыбается нервно, рот открывает-закрывает. Хмурится, Севу с Волковым завидев. Вздыхает.       — Неважно уже, что случилось?       — Волков случился, — ворчит Дима в ответ. — Мне нужна помощь.       Игорь, благослови его господь, пропускает процессию к себе в квартиру без вопросов. Диме Игорем восхищаться не дает мысль, что эти двое за Волковым ехать собрались, а Дима с Севой им просто задачу облегчили.       Волкова на игорев диван укладывают, достают бинты-аптечку-перекись и вокруг бегают-суетятся-ругаются, пока в дверь громом средь ясного неба не звонят. Игорь подскакивает Лили раньше, бежит открывать, что-то тихо бубнит, пока в ответ слышится верин усталый голос.       — Игорь, сколько раз тебе повторять, я ветеринар, а не ГОСПОДЬ ИИСУС ХРИСТОС.       Дима вздыхает тяжко, глаза к потолку поднимает и вздыхает снова. Волков на диване болезно стонет, что все к нему бросаются.       Это не череда тупых историй, думает уныло Дима, когда Вера дарит ему душевный подзатыльник, это гребаный ситком.       И ситком этот, видимо, пошел на новый сезон.       Господи Иисусе.