горечь

— Смотри, что у меня есть! — гордо объявляет Итан, показывая Карлу бутылку издалека, заманчиво покачивая ей, чтобы свет играл на гладких темных боках. Тот неохотно отвлекается от разложенных на столе механизмов, опускает руки, и металлические детали с глухим звяканьем падают. Смотрит Карл подозрительно слегка, как будто Итан может притащить какую-нибудь дрянь — иронично, что об этом думает именно человек, который с грохотом прокатывается по деревне, собирая всякий металлический хлам и почтительным роем ведя его к фабрике. — Подумал, что тебе понравится, — объясняет Итан и ставит бутылку надежно, подальше от края стола. Цепляется за повеселевшую ухмылку Карла, сам расслабленно улыбается, потому что тот понимает: Итан приволок бутылку из замка Димитреску. Это не просто вещь. Что-то личное, что-то для Карла. — Где ты ее таскал? — интересуется он. — Припрятал в кармане? — Нет, продал Герцогу, а сейчас выкупил, — Итан хмыкает, потому что благодаря Карлу ему больше не нужно делать сложный выбор между реагентом и горсткой патронов. С оружием у него больше проблем нет, так что ему кажется, что он может даже немного… подумать о себе. О Карле. О том, что скоро они отправятся убивать Миранду, а это заслуживает прощального тоста. Именно это он и излагает, почему-то чувствуя себя змеем-искусителем. Карл весь закапывается в работу, и это однозначно не идет ему на пользу, он злится, раздражается запросто. Понимает ответственность. А Итану сложно держаться на расстоянии, и он отчасти сердится на себя за эту привязанность: стоило пару раз приласкать, так накрыло неистребимой песьей преданностью, слабое ты создание? Но они заслужили немного отдыха. — Ты сам посмотри, что ты пьешь, — укоряет Итан. — Какая-то сивуха. Я так понимаю, печень у тебя не металлическая? — Карл фыркает, и это немного настораживает, потому что Итан действительно не знает, что такое он с собой сделал. — Это слишком отдает идеей нажраться напоследок. Я планирую выжить, — огрызается Карл, но смотрит мягче. — Ладно, вечером. Мне нужно закончить с одной очень полезной приблудой для твоей винтовки. Ты ж говорил, мотыляет прицел из стороны в сторону? — Да, это… — Итан смущенно смотрит на свои руки. — Думаю, из-за пальцев. Карл деловито кивает и отвлекается на свои любимые железки. Заняться в это время Итану нечем, а выползать наружу не хочется, он только что оттуда — короткий забег до Герцога, чудом миновал какого-то наглухо отбитого ликана, что с грохотом сиганул с крыши. Теперь Итан забивается в угол, достает из нагрудного кармана куртки книжечку, в которой ведет короткие записи, чтобы ничего важного не упустить. Он ловит себя на том, что, закончив с заметками, сидит и лениво набрасывает профиль Карла, хищную улыбку, встрепанные волосы. Получается на редкость живо, а Итан почти никогда не доволен своими рисунками. Впрочем, тут же, заметно смутившись, он прячет книжечку обратно, как будто уличенный в чем-то неприличном. Карл ничего не замечает — или же хорошо притворяется. День скатывается к вечеру неспешно. Итан успевает перекусить чем-то, подозрительно напоминающим сухпаек (мысль о том, что Карл обирал убитых солдат Криса, там, на дороге, кажется нервически забавной), но о вине он думать не перестает. Когда Карл возвращается к нему с прилаженным утяжелителем для винтовки, Итан ловко вскидывает ее на плечо, целится в угол, но думает исключительно о притащенной бутылке. Почему-то его так циклит, не отпускает. Может, из-за того, что это слишком похоже на романтический вечер?.. Итан едва не дергает спусковой крючок. Им обоим нужно расслабиться, так? Подумать о чем-то, помимо Миранды. А ему — не прокручивать в голове, что эти твари сделали с его дочерью. Кошмар настанет непременно, но пока у них есть вечер и краткая свобода… — У тебя есть штопор? — хозяйски спрашивает Итан. Штопор красноречиво врезается в стол — Итан едва успевает отдернуть руку, чтобы не перебило запястье. Оборачивается, смотрит на Карла укоризненно, а тот ухмыляется слишком довольно. Значит, контролировал все и не допустил бы, чтобы железяка вонзилась в многострадальную руку… Итан наливает вино в старые стаканы, из которых они обычно пили деревенский самогон, и, глядя на мутное ребристое стекло, думает, как это кощунственно получается. Какое это оскорбление нанесло бы Альсине Димитреску, будь она еще жива. Карл, видно, размышляет о том же. Пить вино он не умеет — опрокидывает стакан чуть ли не залпом; Итан мысленно ворчит: варварство… — Там точно нет крови девственниц? — уточняет он, потому что от Димитреску даже мертвой ожидает подвох. — Не, это обычное вино. Хотя и чертовски хорошее, — добавляет Карл, и это признание явно дается ему с трудом. — Виноградники сейчас заброшенные, но когда-то о них легенды ходили, настолько отличные были урожаи… Черт, даже не видно, какой год! — он вертит темную бутылку, наполнив стакан второй раз. Итан отпивает, пробует медленно, смакует. У вина есть знакомый пряный привкус, и его вдруг пробирает короткой вспышкой: а не его ли налила ему Мия-Миранда в тот злосчастный вечер?.. Слепо поглядев в стакан, он качает головой. Теперь у него нет никаких сомнений, что Миранда ее подменила. Надо что-то делать с этой мыслью — и Итан решает запить ее, утопить в вине. — Если у нее такое хорошее вино, зачем извращаться с этими экспериментами с кровью… — ворчит он. — Пить его мне явно было бы легче, если бы я этого не узнал. Морально, я имею в виду. — Ну, она бы просто сдохла без гемоглобина, а тут решила совместить приятное с полезным… Итан чувствует, что алкоголь бьет в голову, но отказывается признавать, что пьянеет так быстро. Блуждает взглядом по лицу Карла, замечает снова его клыки, промелькнувшие в ехидной усмешке — он рассказывает что-то про вражду с Альсиной, а Итан послушно кивает и поддакивает. Он помнит, как клыки врезаются в кожу, когда Карл кусает его за плечи, и… — Ты когда-нибудь пробовал человеческую кровь? — спрашивает Итан. Он медлит, и это говорит чуть больше, чем простое «да». Однозначно, Карл понимает, что Итану это не понравится, тот для этого слишком человек… не любящий все это сверхъестественное. Более того — считающий, что никто не заслуживает быть растерзанным чудовищем. — Я могу ее пить, но это не значит, что я так делаю, — миролюбиво замечает Карл. Как будто это какая-то мелочь; точно хочет соскочить с темы. Но чего не ожидает — так это того, что Итан плавно переметнется со своего стула к нему на колени. — Что такое? — спрашивает Карл, поддерживая его под спину. — Замерз, Уинтерс? — Можешь попробовать мою кровь. С вином, — нахально напоминает Итан, хотя его колотит от собственного безумия, от безнаказанности, от свободы… — Судя по всему, именно так его полагается пить. Тебе же хотелось. Много раз хотелось… — его однозначно ведет, и он наклоняется к Карлу, обнимает его за шею. Да, возможно, он пьян. Пьян и разбит всем, что с ним случилось, с его семьей. И только в руках Карла Гейзенберга ему видится краткое спасение. — Я не такой, как эта гигантская сука… была, — раздраженно оговаривается Карл. — Конечно, нет! — победно усмехается Итан. — Она мучила людей и отбирала у них кровь. Я предлагаю тебе добровольно. Как… сделка. Подписанная кровью. Ты и я. Я хочу… Он прикусывает губу; сложно сказать, что именно он хочет. Но Карл, кажется, понимает. Сердито рычит, облизывает губы, а потом смотрит на Итана в упор своими невозможными, немного светящимися глазами, словно надеясь, что он возьмется за ум и откажется, и они просто переспят, и все будет правильно, но Итан слишком упрям. Стаскивает футболку, потому что, нет, ему не холодно — обжигающе жарко. Привычным движением выхватывает нож и, не задумываясь, проводит тонкую полосу по предплечью. Руку жжет, и это почему-то ощущается странно, иначе, чем когда кто-то ранит его. Карл коротко выдыхает, перехватывает его за запястье. Он слизывает потекшую кровь ближе к локтю, чтобы не прикасаться к ране, не делать больнее… Итан чуть прикрывает глаза, и его пьяно ведет, но он старается запомнить ощущения, болезненно-приятные, горячие. Карл отводит руку, лезет к горлу, как всякая хищная тварь, но Итан почему-то не противится. Вспоминает, как вампирша вгрызлась ему в запястье — это было мерзко и неприятно, он рвался прочь, но сейчас его накрывает хмельным спокойствием, и он запрокидывает голову, чтобы Карлу было удобнее… удобнее что? Итан до конца не уверен, но Карл чувственно целует его в шею, и в какой-то момент на коже ощущаются острые клыки. Давят на кожу, прокалывают… Вспышка боли заставляет его простонать, а Карл как будто дуреет от запаха крови, прижимается, вылизывает; кровь бьется горячими толчками, но Итана почему-то не беспокоит, что он истечет ей, нет, его тело справится с несколькими проколами… Карл гулко сглатывает кровь, рокочет довольным урчанием, и Итан мимолетно усмехается. Почему-то сейчас ощущает всю власть над этим ручным зверем, придерживает его за подбородок, смотрит на кровь на его лице. Укус печет огнем, наверняка зарастает, но Итану почему-то нравится мысль, что Карлу придется кусать его снова. И снова. — Твоя кровь, — выговаривает Карл. — Она горькая. Пиздец какая вкусная и горькая. — Кажется, вампиршам не понравилось, — вспоминает Итан. — Тогда они нихуя не понимают, — смеется Карл отрывисто. У него масляно блестят глаза, и Итан вдруг понимает, что тот беспробудно пьян — не от лучшего вина Димитреску, а от пары глотков его, Итана, крови. — Ты… полынь когда-нибудь нюхал? — вдруг спрашивает Карл. — Вот оно. Горько на языке, невыносимо. И лесом от тебя пахнет, мхом, подлеском… «Гнилью», — зло подсказывает Итану внутренний голос, но он сердито затыкает это противное брюзжание. — Не думал, что тебя так пробирает от какого-то там леса. Ты же все время в железках своих… — Потому и пробирает, — перебивает Карл. — От тебя всегда кровью и горечью пахнет, а сейчас — еще сильнее. Блядь, Итан… Невозможно же! — как будто сердито бросает он. — Я знаю твой запах. Какой он настоящий, не знаю, животный какой-то, природный. Как от тебя пахнет, когда ты меня хочешь. И… Он не заканчивает, задыхается. Перехватывает бутылку, отпивает, как будто надеясь сгладить вкус крови, отвлечься; передает вино Итану, и тот, глотнув, усмехается, переворачивает бутылку, позволяя красному вину течь по груди. Вид у Карла совершенно поехавший, но он не двигается, только смотрит огненно. Холодное вино по разгоряченной коже — это не так приятно, как Итан думал, и он на мгновение хватает воздух ртом, дрожит. Прижимается к Карлу, притирается откровенно. — Знаешь, все в этой деревне пытаются меня сожрать, — тянет Итан. — Но только тебе я готов позволить это сделать… И Карла как с цепи срывает. Он жадный, горячечный, хватается за Итана, слизывает вино, колко проезжаясь по коже щекой, кусает — рвет кожу клыками и тут же зализывает. Пытается урвать как можно больше, все и сразу, как будто боится, что Итан оттолкнет его, оттащит за загривок, но тот только впивается в спину. У него нет ни когтей, ни клыков, но удовольствие животное, дикое. Итан позволяет стащить с себя джинсы с темными ржавыми пятнами от вина. Его этот контраст сводит с ума: клыки, снова разодравшие ему горло, и ласкающая его рука. Карл бережный, почти заботливый, и он же вгрызается, как какая-то обезумевшая бестия, и захлебывается, и лижет его рану, из-за чего Итана чуть пополам не сгибает — и он подается навстречу, жалобно поскуливая. Карл слизывает его кровь языком из впадины ключицы; каким-то странным лакающим движением собирает, и Итана снова кроет. Он дрожит, трясется, и удовольствием накрывает особенно пронзительно и невыносимо. Когда Итан приходит в себя, раны почти не болят, подживают. Карл прижимает его к себе, ерошит волосы, потом, почувствовав, что Итан шевелится, кладет руку ему на щеку. Все еще в его крови. Они все в ней. А может, в вине… — Это было почти подло, Итан Уинтерс, — хрипло говорит Карл, — а если бы я не смог остановиться? — Меня сложно напугать теперь, — устало бормочет он. Хватает за руку, целует, мажет языком по костяшкам, по пальцам, чувствуя грубую, испещренную шрамами кожу. Но Итан почему-то одержим идеей стереть свою кровь — вот так, по-кошачьи. Ему кажется, что Карл был бы не в восторге, если бы отмывал ее потом сам. — Ты поразительный, — вздыхает Карл, следя за ним. — Ты же не человек, Уинтерс. Кровь не обманешь. Меня не обманешь. Я вообще не должен сильно пьянеть, но с тебя меня унесло сразу же. Хуже, чем какая-нибудь дурь. — Наверное, это из-за Луизианы, — бормочет Итан. — Это все… Я не знаю. Он правда не знает, и подсознание шепчет ему, что Итан какой-то не такой, неправильный, нелюдь, чудовище. Человеческая кровь пахнет железом, а не горечью. Люди не стонут от удовольствия, когда им рвут горло. Но Итан готов снова и снова затыкать эти отголоски, потому что Карл пялится на него откровенно восхищенно, трепетно, и потому что он тянется, чтобы Итана поцеловать — очень обычно, по-человечески, как будто Итан вернулся домой после долгого рабочего дня. Теплое, долгое прикосновение. Обещающее что-то — за гранью завтрашнего вечера, когда они оба могут страшно умереть. И даже яркая горечь его крови на языке Карла не способна все это перебить.