amarti mi consola

— я боялся, что не доживу до конца тура. это происходит в те моменты, когда я плачу и схожу с ума — тогда я бы очень хотел убить себя*. поезд раскачивался в ритм громкого голоса. ссора — это время сказать правду, которую воспримут за ложь. а дамиано правда боялся — до конца тура дожил. второй альбом — пережил. евровидение перенёс с гордостью. вынашивая план — тоже с гордостью. с абсолютно несокрушимым спокойствием. громкий голос правды превратился в тихий шёпот лжи: я в порядке. улыбаюсь! я не пропускаю приём таблеток — с недавних пор для своего же плана заставил врача назначить себе что-то сильное. он не знал точно вид лекарства, знал нужные дозировки и то, как уйти не мучительно. (умирать во сне спокойнее. в темноте не видишь ничего). я с радостью с вами встречусь. я тебя очень люблю. я тебя люблю, Вик. люблю, но сейчас не настолько, чтобы выживать. а это значит — недостаточно. я не в порядке. таблетки храню под матрасом и подсчитываю каждый день. улыбаюсь для вас. кривлю улыбку. самое обидное: это не импульс. самое печальное: у этого нет причин. самое омерзительное — умирать слишком долго. жить до смерти, жить до старости, жить, чтобы умереть во сне — зачем ждать? я, пожалуй, обойдусь. оставьте себе. дамиано невесомо прикоснулся к руке дремлющей вик. хочется зацеловать каждый сантиметр её тела и оставить после себя только тепло на прощание, но вместо этого он просто начал гладить её пшеничные спутанные ото сна волосы и поцеловал её в щёку. «моя хорошая» его хорошая проснулась с улыбкой и дамиано с печалью смотрел ей в глаза. он знал, что поступает неправильно по отношению к ней. он знал, что разрушит группу, и что разрушит ей жизнь, но у них жизнь продолжится, с болью можно жить. а вот жить со смертью — нет. ему захотелось плакать впервые за долгое время. слишком нежный момент для слишком не нежного дня. — доброе утро, соня, — со смешком пихнул ее в плечо. — как ты? — мне опять плохо спалось, я скоро начну твои таблетки пить, если это не прекратится. я очень хочу спать… — якобы обиженно вздохнула и положила голову на грудь парня.— доброе, милый. ты как? — я давно тебе говорил, чтобы ты тоже принимала что-то, главное, чтобы не кокс. тебе врач прописывал лекарства ещё год назад, ты их игнорируешь. за это она любит дамиано — он заботливый. строгий и заботливый. она ловится на такое, словно у неё были проблемы с отцом. у неё таких не было, зато у неё есть человек, который не даст ей быть в беде. и никогда её не бросит. — вик, ты знаешь, что я тебя люблю? я тебя безумно люблю, — поцелуй в макушку. — ты самая лучшая. шуточно укусил её за ухо, а она просто притянула его к себе, чтобы поцеловать — поцелуй с привкусом мятной зубной пасты и сигарет. со вкусом тепла. его любовь успокаивает. — я пошла в душ. потом будем целоваться. мне нужно почистить зубы. — люблю тебя, пока. не скучай без меня, — он сказал это с расчетом на то, что это его последние слова. он был слишком символичен и хотел оставить после себя какое-либо прощание, но он не настолько старомоден, чтобы писать письма. слова не будут пересмотрены другими близкими, они не выплывут за горизонт и останутся лишь в поле зрения, в поле слуха одной девушки. он прощался и с другими, но это самое сложное прощание, ведь они не расстаются органично — она не уходит домой, а он уже не вернётся туда никогда. но она ушла от него и ушло солнце. дамиано притянул свой рюкзак к кровати и поднял матрас. волнительно, непонятно. дрожь пробирает тело, отдаётся током — нет, не делай этого. сделай это, ведь если не сейчас, то когда? как ни странно, слёзы на глаза не наворачивались. это вовсе не удивительно: он идёт вслед за солнцем. солнцем встретил его лес. деревья шумели, а ветки плакали. мимо скачущая белка любопытно посмотрела. осмелилась и подошла, будто бы звала играться. на самом деле, ей было всё равно на человека и его судьбу. ей нужна была еда, рядом с которой этот человек сидел. схватила орех и убежала. умираешь ты всё-таки один. застёжка рюкзака с характерным звуком расходится и бьёт по ушам. таблетки были небольшие, плоские, синие — синий цвет горя, что иронично. и хоть в составе написано, что в них есть лактоза, они всё ещё горькие ровно до первого десятка, а дальше сахаром растворялись на языке, смешиваясь с водой и его слюной. постепенно он начал засыпать. ноги подёргивались, перед глазами всё кружилось. деревья укрывали его холодом, пару листков упало ему на живот — он уже не мог реагировать, просто попытался улыбнуться. деревья с ним прощались. спокойной ночи.

***

как странно, что в чистилище слышны сирены. как странно, что чистилище мигает красно-синими цветами. и это чистилище качается. очень сильно качается, он не чувствует своего тела, он наконец от него избавился. правда почему-то он всё ещё видит содранный лак на своих ногтях и чувствует, что у него звенит в ушах. он летит, не понимая, что происходит. он только чувствует, как его легко гладят по руке — к нему спустился ангел, наверное. но он не понимал ничего. почему чистилище встречает его с ангелом? а этот ангел сидел в слезах и молился о пасхе**. «у ангела светлые волосы, прямо как у вик» — пролетает в голове. и правда, ведь это и есть она. она молится о том, чтобы пульс не сходил на нет, она гладит его по руке и держится, она слышит, как слабеет дыхание и видит, как его глаза закрываются и открываются на секунду — такой пустой и отстраненный взгляд она не видела никогда. и не хотела бы увидеть. — пожалуйста, не засыпай, — она трясет его, треплет за руки, которые стали уже слишком холодные. она срывается на крик: «он умирает! у него руки уже синие!» но он этого не слышит, а врачи успокаивают: у него падает давление, но всё будет в норме. сейчас главное доехать до больницы. — пусть поспит. а там увидим.

***

следующее, что помнит он, это бежевые стены и женщину в смешной футболке, которая говорит какие-то цифры, которая спрашивает о том, что с ним. она откуда-то знает, как его зовут. она знает, что он выпил. напряженный взгляд, но искренняя улыбка. даже если пациент умирает, думала она, нельзя передавать ему печаль. она повторяет цифры, говорит что-то о промывании желудка, у него снова закрываются глаза и он слышит стук колёс по плитке.

***

ему больно. по-моему, он попал в ад. его горло раздирает, а люди в белом протягивают ему огромную трубку. отказаться хочется, но язык не слушается. почему-то эта трубка теперь далеко, он чувствует её у себя в желудке... и в неё льётся вода. его тошнит. и так по кругу. это точно ад. ему там и место. но почему-то ангел в слезах смотрит за ним из окошка. а он кричит людям в халатах о том, что он уже не может и что ему срочно нужно в туалет. они говорят о том, что это хорошо, и что это поможет ему жить. он порывался встать, а его хватали за руки и давали ему утку. ему никогда не было так стыдно, и он никогда не был настолько уязвим. но они продолжали вливать в него жидкость, и он чувствовал, что теперь никогда не захотел бы выпить воды. его желудок разрывало. но боль потихоньку стихала. он снова засыпал.

***

мало-помалу до него дошло, что его план не сработал. он не знал почему, он не знал, где он. но знал, что нужно всё закончить. он не мог быть в этом белом месте так долго. он знал, что его пытаются спасти. но ему страшно от этого. дамиано тянулся слишком сильно, не чувствуя этого, его тело было ватным, но катетеры были оторваны с рук — трубка капельницы стала капать на пол, алая кровь стала крыть слишком белую постель. люди в белом обмотали ему руки бинтами. люди в белом их привязали к металлу кровати — холодно. люди в белом укрыли его простыней. — тише воды, ниже травы***. люди в белом заставили его злиться.

***

«отключите, твари, эти машины, ведь я слишком хочу спать» почему они так пищат, а нос что-то щекочет? теперь он полностью открыл глаза и слишком уж прозрел. дамиано с детства не был фанатом больниц. в детстве однажды он сломал руку и два дня не признавался, чтобы его не вели к врачу, но когда его потянулась обнять мама и он тихо заплакал — она поняла, что что-то не так, а потом увидела, как он держит руку. и отвела его к врачу. он ненавидел тот день и ненавидел себя. но никогда он так не был разочарован в себе. никогда так не хотелось подняться. руки уже синели от мягких верёвок. капельницы его расстраивали. они капают и не дают ему спать. ему не нравилось, что одновременно в него льется содержимое трёх банок. врач-реаниматолог замечает смены в кардиограмме — сам дамиано смыслил в этом мало. просто цифры пошли вверх. врач подошёл к нему с улыбкой. — доброе утро. у тебя красивые глаза, я боялся их не увидеть. расскажешь почему это произошло? только покачал головой и поджал губы — нечего рассказывать, он даже не знает, как попал сюда. — тогда поговори с ней. нет. ему определённо нельзя говорить с ней. он не сможет смотреть ей в глаза, но уже поздно — ведь она будто телепортировалась к нему. — привет… ты ведь помнишь меня, да? ей сказали о том, что была вероятность амнезии. она видела, что у некоторых не работали ноги и им было сложно говорить правильными предложениями. — я не мог бы тебя забыть. вик, что я тут делаю? а главное, что ты здесь делаешь? он говорил тихо и спутанно, ему было тяжело двигать губами и зубы невольно стучали друг об друга, на это предложение ушла почти минута — так ему тяжело было что-то сказать, не заснув. но она слушала его и держала его за руку. — ты почти умер. я чуть тебя не потеряла. что значит «что ты здесь делаешь?»… я не понимаю, почему? — у меня нет ответа на этот вопрос. и правда. — ты выпил слишком много. скажи спасибо, что я тебя нашла. — нет… она не должна была его найти. на его глазах заискрились слёзы. — я должен был быть мёртв. после такого я не имею права жить тем более. на лице виктории чётко видно то, как она озадачена и благодарна жизни, что она дала им шанс. ей хватило смелости: — не говори так. пожалуйста. я люблю тебя, тебе просто слишком тяжело, а я слепа. прости меня. прости, — ей не хватило сил не разреветься. — пожалуйста, не уходи. останься со мной, а я буду с тобой. я тебя слишком люблю. только не умирай. — вик… — я скучаю. чили скоро устанет сидеть с томасом и этаном по очереди. я обещала им приехать скоро. а дом покроется пылью. вернись и останься со мной. — меня не было недолго и не должно было быть, тогда бы не нужно было оставлять чили саму. — ты дурак. тебя не было пять дней. у тебя чуть не отказала печень, идиот. мне не давали никаких гарантий, меня готовили к худшему, меня отправляли домой поспать, но я боялась уйти и больше тебя не увидеть. от каждого писка я тряслась. я тебя люблю, дамиано, пожалуйста. держись. я буду здесь с тобой. тебе что-то нужно? — мне очень больно. — мне тоже. ты не представляешь, как ты меня напугал. — мне в буквальном смысле больно, — дамиано взглядом указал на руки. — ты можешь меня развязать? ангел с пшеничными волосами склонился к нему и посмотрел на тонкие руки, которые опухли и заледенели. — если бы ты не пытался почти всегда вытянуть капельницы, тебе бы не было больно. руки аккуратно развязывали узлы. дамиано хотелось растаять и исчезнуть. дамиано хотелось поцеловать её на прощанье. руки тем временем начали хватать его за пальцы, согревать и массировать. это было приятно. но ему хотелось её поцеловать и смыть с неё весь груз вины, которую было видно в глазах. он попытался встать, но легкая настойчивая хватка его остановила и уложила обратно. — нет. тебе нельзя. у него закружилась голова от этой попытки. он чувствовал, как комната снова ходит кругом, и он схватился за девушку, как за спасательный круг, закрыв глаза. — почему я не умер? мне больно от того, что тебе больно. — думай о себе. она оставила ему поцелуй на щеке и провела своей теплой ручкой по его лицу. аккуратно поправила ему зонд. у неё сейчас нет себя. она живёт за двоих. у неё просто есть любовь. и благодарность. фортуна была на её стороне. — что у меня в носу? — ты мог захлебнуться рвотой, — она сказала абсолютно спокойно, и продолжила объяснять: — тебе поставили зонд, чтобы у тебя не забился хотя бы нос. тебе его снимут при выписке. а вот мочевой катетер снимут по их решению. пока ты слишком слаб, чтобы ходить сам. дамиано недоверчиво дёрнул ногой, чтобы снять с себя покрывало и ему стало мерзко. — ты видела это всё? — я видела много. ты этого не вспомнишь даже. тебя слишком долго не было. ты почти умер. боже, ты мог умереть. она чуть не сорвалась на крик. — вик. я жив. мне от этого плохо. но я жив. вик было тяжело это слышать. — к тебе придёт психолог. я отойду на это время. пожалуйста, не засыпай.

***

он не помнил, как говорил с врачами. он помнил, что у него был слишком сухой язык. а потом только отрывки. он начал глотать воздух, пытаться пить воду, но она просто выливалась. он не мог дышать, только мог шипеть. теперь помнится кислородная маска и то, как ему стало легче совсем немного. помнит, как вик забежала к нему чуть ли не в истерике. её пытались выгнать, медсестра держала её за плечи. «ничего необычного, такое бывает, тише!» — она спокойно говорила и легко её обняла. знал бы, продумал бы получше. она не заслужила видеть это. воздух под маской был чистый, будто горный, ему так захотелось заснуть, но его остановил голос: — дамиано. ты выкарабкаешься ради меня?

***

он выкарабкался. после эпизода с воздухом прошёл буквально час и его состояние стабилизировалось. врачи говорили, что если он переживёт это, то уже ничего не страшно. у него слишком сильный организм, они говорят. и он выжил. через два дня его выписали. открепили пищащие датчики, сняли с него все зонды и этот ужасный катетер — это, наверное, было самое мерзкое событие в его жизни. всё же, его невероятно шатало, поэтому вик не давала ему ходить никуда самому. она была рядом. когда парень впервые посмотрел на себя в зеркало и увидел себя жёлтым, она обняла его, сказав, что он похож на синицу. как даже в его уродстве она находила что-то хорошее? когда он не мог держать ложку, она хихикала и начинала общаться с ним, как мать общается с ребенком. она делала ему чай — его любимый чай с мятой, но туда добавляла по совету врачей немного сахара. он не особо любил сахар, но ему он был нужен. организму нужно восстанавливаться. он пять дней не ел ничего, кроме веществ из капельниц. вик давала ему много воды, заставляя его пить, ему было страшно это делать, он почти ревел, но она была рядом с ним, ждала, пока он выпьет стакан. девушка контролировала то, что он ест — ему нельзя почти ничего, его печень может не выдержать. даже когда он ел обычный бульон, ему было слишком тяжело, его очень воротило и он постоянно говорил, что не сможет это выдержать, а она гладила его по спине, и при себе имела метоклопрамид**** в таблетках, ферменты, чья дозировка пугала своими количествами нулей. а ещё теперь она разбирается во всех гепатопротекторах и благодарит медицину. но любые таблетки теперь только у неё — она купила сейф. теперь всё там. прямо в больнице парня посадили на небольшую дозировку пароксетина, как выгодно, что теперь они пьют его вместе — если бы она не начала спасать себя, то не смогла бы помочь и ему. то есть, теперь к его таблеткам для печени и сердца еще добавляются новые антидепрессанты и совершенно другие таблетки. когда виктория увидела в интернете, что они для людей с шизофренией, она напугалась и сразу же побежала к врачу. теперь она знает, что их дают людям с депрессией, чтобы перекрыть излишки эффектов антидепрессантов. она знает, что от кветиапина дамиано слишком хочет спать, поэтому слушает, как он дышит. у них в доме есть пульсоксиметр, который бесит их обоих. им обоим он напоминает о больнице: дамиано проклинал себя за то, что он выжил, а вик боялась, что когда-то писк будет последним. она не могла спать по ночам и еле восстановила доверие к парню, давая ему хоть чуть-чуть личных границ. да, его бесило, что он должен был отчитываться за каждый шаг, но также он понимал, что ей так будет спокойнее. он переживёт сказать пару слов. она не переживёт, если он пропадёт. за этот месяц сначала реанимации, потом домашней реабилитации, дамиано ослаб физически и стал достаточно худым, он хвастался вик этим и своими выпирающими рёбрами. от кветиапина дамиано наберёт вес, не стоит ему говорить об этом, — её мысль. главное, чтобы жил.

***

девушка лежит с парнем на слишком маленьком диване, но им так хорошо — они так ближе друг к другу. она слушает его дыхание и сердце уже машинально, слыша в них музыку. он обнимает её и постоянно целует. теперь она улыбается. солнце вернулось. она поднялась, но осталась на его коленях — теперь просто села и позвала его за собой. тот без вопросов поднялся к ней, и теперь его ангел смотрит на него с радостью и как мантру говорит о своей любви, зацеловывая его всего — это раньше делал он. но теперь нужно, чтобы кто-то сделал так для него. впервые за долгое время они непозволительно долго целовались. ей нравилось чувствовать его тело — уже теплое. ему нравилось её слышать и видеть — не в слезах. ему нравилось слышать ее смех, ему нравилось слышать её хриплый голос, когда она кричит moriro da re, ему нравилось слышать ее игру на гитаре. он её любил. он хочет услышать, как она вздыхает, поэтому льнёт к её шее и легонько целует её всю, прикусывая почти возле ключицы. и она вздыхает. он просто её переворачивает, поджимает под себя и снова везде целует и трогает её шелковистую кожу, залезая под футболку. её тонкую талию, красивую грудь — он просто хочет её любить. она и сама не заметила, как оказалась без одежды. и каждую секунду он повторял ей о том, что её любит. и будто бы каждым нежным прикосновением и движением просил прощение. теперь она впервые спокойна. они дают волю себе и друг другу. наверное, это будет навсегда самый значимый их секс — первый не настолько важен, да и при желании родить ребёнка будет всё не так. тут просто взаимоспасение и слишком много любви. наверное, это самая большая их близость. пусть так будет всегда.

***

после этого пройдёт одна ночь и пройдёт следующая, теперь спокойная. де анжелис спрашивает его об его самочувствии постоянно, всё замечает — пытается его радовать. она заставляет его поверить, что его любят. она гладит его по щекам, она просыпается раньше него и аккуратно его будит, чтобы просто быть с ним. сейчас ценить это можно больше. в один из таких моментов она просто обнимает его со спины, когда тот готовит, немного напугав. она низенькая, но встает на носочки — всё равно дотягивается только до шеи и он получает легкий поцелуй туда, а потом вик просто тянется и кладёт голову ему на плечо. — что на ужин, шеф? он отворачивается и хватает её на руки шутливо и обнимает, щекочет и смеётся. — как ты относишься к лазанье? ты же любишь, да? (он знает, что да. это её любимая еда). — знаешь... я хочу тебе признаться: я тебя люблю. — ого, ничего себе, — ответил с насмешкой. — правда-правда. — я знаю. твоя любовь меня успокаивает. — меня радует, что я могу тебе помочь. она искренне улыбнулась, а дамиано задумался. — как ты меня нашла? в плане... я ушёл в лес. это было нереально меня найти. — я может и слепая, но не глупая. я видела, что тебе плохо, и знала, что не могу тебя заставить говорить. но после твоего «люблю тебя, пока» мне стало неспокойно. потом позвонил этан. не мне. тебе. а ты никогда не забываешь телефон. мне пришлось воспользоваться знанием твоего пароля и я начала искать зацепки о том, где ты можешь быть. у тебя были заметки на главной странице. там я и узнала. но я еле успела тебе хоть как-то помочь. — ты меня спасла. — наконец ты считаешь это спасением. и её это успокаивает. она не знает, что будет завтра, но живёт сегодняшним и надеждами. он справится. будут шаги вперёд, будут шаги назад. останутся только таблетки в сейфах и походы к врачам, но он справится. она справится. будут шаги назад, будут шаги вперёд. останется только то, что она будет слушать то, как он дышит, и что больничные стены будут наводить на неё слёзы, но она справится. он поцелует ее в макушку и обнимет ее за талию. она принесёт ему мятный чай и шутливо заберёт у него из рук сигарету и неподожжённую положит себе её между зубов. они справятся. их первая встреча с томасом и этаном будет как день святого воскресения. они, увидев дамиано, улыбнутся со слезами на глазах, а за ним будет идти вик — они не перестанут говорить ей, что она супергероиня. они пойдут петь в центре рима - отправятся в это путешествие налегке, вместо барабанов у этана будет только ящик, у басистки и гитариста по гитаре. никаких микрофонов и экстравагантных костюмов. только поношенные свитера и воспоминания. этан и томас будут переглядываться, когда будут видеть взгляды парочки друг на дружке — как в сценическом образе он будет трогать её за шею, а она будет смеяться и своими руками будет искать его. правда это не сцена. любовь их успокаивает.