Ангел по имени Арс

Снова. День сурка: бессонница — телефон — остывший кофе — школа — гулянки до поздна по надоевшему шумному городу. Сейчас, как раз, переходная стадия от учёбы, если сон на задней парте можно так назвать, к однотипному брождению по серым улицам и старым дворам. Снова. Учительница закатила глаза и подошла к бездельнику. Несколько хлопков линейкой по макушке вынули из транса подростка. Одноклассникам не было дела до него, а уж тем более до его проблем, они продолжали голдеть и обсуждать все школьные сплетни своими компашками. Зубрилы, зевая, бубнили себе под нос длинные тексты параграфов. Девчонки строили глазки голд-парням. Уж не знаю, деньги и роскошная жизнь их так влекут в этих обалдуях или реально влюбились... От этого слова по телу проходила дрожь. Я за свои 16 лет ни разу не испытывал этого странного чувства. Полина из детского садика, которая показала мне попу не считается! Пф, какой бред! Женщина пустым взглядом обвела отёкшее от недосыпа бледное лицо и протяжно выдохнула. Она с пониманием, даже, возможно, с равнодушием относилась к старшеклассникам и их увлечениям или, может, отклонениям — уж не знаю, как эти глупости и ветер в голове называть — лишь вздыхая при виде его сонной физиономии. — Шастун, где твои дружки? — хрипящим голосом, всё с тем же пофигизмом, произнесла она. Я только и пожал плечами. Оставляя лишь в своей дурной голове мысли о том, что эти педики снова занимаются гейством где-то на заброшке. Впринципе, я за них только рад, за своих единственных друзей. Нормальных — такой оболван с грубыми психологическими проблемами как я — и не подцепил бы, а вот пидоров – запросто. — Ясно с вами всё. — Алла Михайловна плюхнулась на соседний скрипучий стул. Она составила согнутые в локтях руки перед собой и положила тяжёлую голову в ладони. Пустым, даже жалобным взглядом окинула кабинет. Никто и не заметил, что урок прерван и нудный голос, который пытался хоть как-то донести информацию о предстоящих учебных планах, стих. — Когда же вы успели превратиться в трудных подростков, Антош. — покачивая головой, наконец продолжила учительница. Я сам не заметил этого переломного момента. Когда детские улыбки оставили угрюмые лица, и беззаботное веселье тут же переменилось проблемными воплями, руганью, разделением людей по уровню жизни. Например, со мной никогда бы и срать в одном поле не сели эти куклы с нарощенными ресницами и завитыми белыми локонами, одетые по последней моде. Настоящие "принцесски" и правда выглядели так, что глаза сломать можно. А фальшивки, которые пытались влиться в элиту, были похожи на клоунесс. Совершенно не хотелось думать об этих "высших слоях общества". И я опять просто пожал плечами. — Эх, раньше могли выбраться все вместе за город, посидеть вечерком у костра, вы рассказывали байки, Андрюшка горланил песни пол гитару. Девчушки занимались маршмеллоу у огня. А сейчас... — Да уж, хорошее время было. — Я абсолютно был с ней согласен. Тогда проблемы обходили стороной наши невинные души, и кроме дурачества в нас сложно было что-то пробудить. — В следующем году уже и школу закончите, быстро же время летит. — Она, кажется, в мыслях прокручивала все школьные моменты, сидя с задумчивым взглядом. — Только не говорите, что в ваше время подростки были не такими. — с ухмылкой бросил Шастун, отводя взгляд на пейзаж за окном. Наконец подхватывая разговор. Он привык, что старшее поколение все скидывает на нынешнее время и воспитание, а также телефон – проблема всего и всех. — Такими, такими. — чуть слышно ответила она, даже не начиная великое противостояние времён совка и нового времени. — Вот видите. И ни один умнейший человек не может решить эту проблему раз и навсегда. Так что... — Ладно, умнейший. — Она улыбнулась и хлопнула по плечу размышляющего ученика. — Топай домой. Она привстала, поправила юбку и двинулась к шкафчикам с документами, не наблюдая смысла продолжать урок. Михална понимала, что следующим уроком физра и Шастун, уж точно, даже не удосужится подойти к спортивному залу, а, минуя раздевалку, отправится прямиком к выходу. За это я её и уважал. Не усложняет тётка жизнь! До звонка оставалось ещё время, поэтому коридоры были пустые. Вахтёрша смотрела какой-то очередной сериал про девчонку, которая приехала с деревни, её вдруг встретил прЫнц московскАй, и жили они долго и счастливо. Охранники и вовсе не стояли у выхода, отшиваясь где-нибудь в столовой. Пройти "КПП" не стоило усилий. Только перешагнув за порог стекляшки, мой кроссовок утонул в воде. Лужи отражали тяжёлое небо, таким же было и настроение. Не люблю я осень. И так тяжко на душе, а вся эта хмурая картина только усугубляет ситуацию. Был сентябрьский вечер, около пяти часов, виной тому – вторая смена. Со вчерашнего утра стояла отвратительная погода. И сейчас огромный город окутывала плотная пелена тумана, то и дело переходящего в дождь. Мрачные, грязного цвета тучи низко нависли над грязными улицами. Фонари расплывались дымными бело-жёлтыми пятнами, отбрасывая на мокрый тротуар поблескивающие круги. Освещённые окна магазинов бросали через улицу, полную пешеходов, полосы слабого, неверного сияния, в котором, как облака, клубился туман. В бесконечной процессии лиц, проплывавших сквозь узкие коридоры света, — лиц печальных и радостных, угрюмых и весёлых, — мне чудилось что-то жуткое, зловещее. Этот тягостный вечер явно повлиял на такую впечатлительность. Стало некомфортно среди чёрных зонтиков и я свернул во двор знакомых мне домов, мы часто останавливались здесь с парнями и зукуривали. Оглянувшись, заметил, что синие и красные огоньки мелькают в луже за поворотом. Сам не понимая – зачем, я двинулся к освещённому месту. Толпа людей, что-то бурно обсуждающих, мешала понять, в чём собственно дело. Даже при своём высоком росте я не смог ничего разглядеть и лишь оглядывался в поисках небольшого прохода между тёмными фигурами. Рядом я увидел источник света – полицейскую машину. На другом конце двора раздалась сирена, и сюда же подъехала карета скорой помощи. Мне стало до жути интересно, что же здесь произошло. Я понимал, что вероятно кто-то в этой толпе мёртв и лежит на мокрой земле. Это должно быть печально и жутко, но у меня вызывало лишь некий интерес. Продолжая осматривать место происшествия под вой сирены, я уловил на себе взгляд. Это был самый страшный взгляд, который я ощущал. Слёзы невольно подступили и пришлось резко заморгать, сдерживая солёные капли. В его глазах застыл холод и ужас. Я резко отвернулся и заметил, что люди отступили и уже беседовали со служителями закона. Я протиснулся сквозь зонтики и моё дыхание, сердце и другие органы в секунду отключились. Мой взгляд, кажется, стал идентичным с тем, что до сих пор прожигал во мне дыру, я прекрасно это чувствовал. На тёмном асфальте распласталось до жути знакомое тело. Тело моего товарища. Тело без всяких признаков жизни. Я ринулся с места, уже не сдерживая слёз и всхлипов, растолкал толпу и побежал прочь. Я ощутил, что страшные глаза проводили меня. Внутри стоял ком, везде, в каждом уголке тела. Я не чувствовал ничего, кроме обжигающих слёз, что беспощадно лились по красным щекам. Я не замечал ни грозных восклицаний, что звучали в мой адрес за то, что я буквально сбивал людей с ног, ни промокших насквозь кроссовок и одежды, ни времени. Я понял, что начал задыхаться, когда в глазах конкретно потемнело. Скинув с себя рюкзак, я уселся под мостом на набережной, где холодные капли ливня не доставали разгорячённого тела. Пальцы судорожно выхватили из мокрого кармана побитый телефон. Дрожа от холода и боли, боли моральной, Он медленно набирал номер. Гудки шли, шли долго. Но за ними ничего не следовало. Антон с отчаянием опустил руку. Красные глаза расфокусированно пялились в одну точку. В реке бушевала тёмная вода, в которой сейчас только и оставалось оказаться. Резкая мелодия заставила Антона на мгновение ворваться обратно в жизнь. На экране высветилось родное: Серёжа. Язык онемел и проговаривать внятно слова отказывался. Получалось только шипеть и всхлипывать. — Он умер. — Он умер. — констатировал озябший парень. — Его больше нет. — Его больше нет. — как шизофреник повторял он с писком и дрожью в голосе. — И меня больше нет. — И меня больше нет. — тот самый ком внутри заставлял ощущать себя именно так. Так, буд-то тебя просто нет. — Давай напьёмся. — уже громче раздалось на том конце разговора. Антон снова лишь повторно произнёс прозвучавшую фразу. Ему и адрес был не нужен. Ноги сами поплелись в страшном обратном направлении к недостройке. Это было местом встречи. Уже там компания обычно спорила, решала, куда брести на этот раз. Заброшка находилась по другую сторону от школы. На моём лице нет не единой эмоции. Я не слышу шум города, в ушах лишь сирена, которая давно стиха на улице, но не в моей голове, которая уже раскалывается от этого звука. Справа от меня снова эти дома. У небольшого магазина стояли двое полицейских, они пили кофе и, вероятно, обсуждали случившееся. Заглушив в себе истеричку, я подошёл к молодым людям. — Что случилось с Пашей? — каким-то несвойственным для себя голосом пробурчал я, сжимая руками до боли лямки рюкзака. — Мальчик, ты о чём? — с презрением взглянул на него старший. — Я был во дворе и видел труп. — совершенно холодно выдал я. — Ты его знал? Как давно ты там был? Видел что-то? В каких отношениях вы бы.. — Извините. — судорожно промямлил я и попятился назад, врезаясь в скамейку и шипя от недовольства. — Эй, парень! — воскликнул мужчина, на что ничего не услышал, ибо пацанёнок тут же быстрым шагом отстранился. — Странный тип... — продолжил он беседу с коллегой. Снова он. Кто он? Мужчина в чёрном, на удивление, абсолютно сухом и чистом пальто, таких же чистых лакированных туфлях и строгом тёмно-синем костюме, под которым красовалась выглаженная белая рубашка. Он не подвижно, даже не моргая, стоял на месте и чёрными глазами с застывшим ужасом вглядывался в подростка. Людей на улице стало значительно меньше из-за вновь начавшегося дождя. Наступая в каждую лужу, парень опустил взгляд и помчался к другу. Как только он оказался перед перекрёстком, где для него горел красный свет, разливающийся в лужах, тот поднял наконец глаза и снова замер. На противоположной стороне стоял тот же силуэт. У Антона бешено заколотилось сердце и начало стремительно скатываться в промокшие пятки. Зелёный. Ничего не оставалось делать. Он поплёлся в сторону тёмной фигуры, но проигнорировав её, двинулся дальше. — Его убили. Грубый голос раздался эхом в пустой голове. Он с ужасом и со стучащими от того же чувства зубами развернулся. Никого. Антон сглотнул и медленно повернул свою головёшку обратно, прокручивая ту же фразу ещё пару раз. — Сука! — Антон пронзительно вскрикнул и схватился за сердце. Дыхание сбилось. Коленки дрожали, руки тоже. Весь Шастун дрожал. И от ветра, и от, сука, испугавшего его до чёртиков строгого лица в сантиметре от собственного. Вплотную к нему стоял мужчина. Он мог почувствовать на себе его горячее дыхание и укольнуться щетиной, настолько тот мерзавец в него вжался. Но ничего из вышеперечисленного не ощутил взъерошенный — словно пробитый током — парень. От напряжённости веко непроизвольно вздрагивало и вызывало тем самым дискомфорт. — Я не сука, я лишь хочу, чтобы ты меня послушал. — также спокойно и холодно продолжал незнакомец. — Не хотите сначала объяснить, кто вы, чёрт возьми! — с диким перевозбуждением от страха и яростью в глазах орал Антон, размахивая руками и вызывая недоумевающие взгляды водителей в пробке. Кто бы сомневался, ни слова в ответ он не получил. А лишь зашагал за стремительно отдаляющейся фигурой. Мужчина очень легко передвигался, шаги были невесомыми, неслышными. Мы шли в нужном мне направлении, так что возражений я не давал. — Меня зовут Арсений, вероятно, тебе это ничего не даст. Рассказывать о себе не горю желанием, а вот о твоём дружочке, сожалею кстати, побеседовал бы с удовольствием. — он и не думал поворачивать голову, а лишь говорил куда-то вдаль перед собой, поэтому я его еле слышал. Некий Арсений завернул в тёмный двор. Показывая рукой, чтобы я следовал за ним. Ничего не оставалось... — Извините, но в мои планы этот разговор по душам не входил. Мне нужно идти... — Успеешь ещё побухать. — резкий тон перебил язвившего юношу. — У меня есть условие. — Этого ещё не хватало, действительно. — бурчал недовольный парнишка. — Ты выслушаешь всё, что я тебе скажу. Не проронишь ни звука. Внимательно и молча. И не вздумай уходить. Я не отстану. — Да-да... — продолжал ворчать Шастун. — Ни слова. Ни вздоха. Когда ты поймёшь в чём дело, то посчитаешь меня шизофреником и захочешь сбежать. Не смей, это не так, надеюсь. Как бы странно сейчас не з речь. — Понятно, понятно. — нудно прервал наставления Антон. — Я умер насколько часов назад.