Фэйри не лгут

В королевских покоях тихо. По правде говоря, Джуд сама не знает, что ожидала услышать. Музыку? Звон стекла под такой же звонкий смех? Стоны назойливых фэйри, следующих за своим правителем по пятам? Отторгающие ранее, а ныне готовые целовать землю, по которой он ходил. Джуд кривится собственным мыслям: они похожи на тот же яд, который она принимала, дабы выработать иммунитет. Только от самой себя противоядия не найти. Но какое ей дело? Они заключили сделку. Дарклинг выполнил свою часть, а вместе с тем и обманул. «Фэйри не лгут» Ну конечно. Недоговаривают, уклоняются, выворачиваются, находят лазейки в клятвах, но не лгут. Никогда. Вот лучше бы... Джуд чертыхается про себя, прикипая к потайной двери, которая ведёт в покои Верховного Правителя, всем телом. Тишина за ней тяжела, и не потому ли Джуд преодолевает толщу сопротивления, входя внутрь? Взгляд цепляется за раскиданные по полу подушки, и она сама не знает, почему там же выискивает чужие одежды. — Не очень-то ты аккуратна. В спину Дарклинга она упирается не глазами будто, а клинком. Одним из тех, что жгут бёдра в ножнах. Или же рыболовным крючком, цепляясь за плечи, лопатки, заедая в позвонках. Он стоит подле золотой чаши; вода стекает с локтей, пока Дарклинг умывает лицо и шею. Джуд смотрит ему в спину и отмечает слабые места, а вовсе не любуется. — С чего мне быть аккуратной? — она привычно огрызается, цепляясь за острые кончики чужих ушей. Дарклинг — фэйри. Верховный Правитель, что уж. А она, Джуд Дуарте, человек-с-местом-без-места, ныне сенешаль. Цвет одежд тому подтверждение. Подбирающаяся тень. Карающая длань правителя. Только Дарклинг сам скор на кару. — А с чего бы тебе красться в мои покои? — он оглядывается через плечо. Едва-едва улыбается. В лунном свете, затапливающим его покои сквозь окна, его шрамы на лице почти серебрятся. Джуд не делает шаг первой, не зная, за что ухватиться: за чужое плечо или за кинжал. — Вздумай я тебя убить, ты бы моих шагов не услышал. Это гордыня в ней говорит? Или необходимость вовлечь в ту игру, заставить рискнуть? У риска — гнилая сладость проклятых золотых яблок. Дарклинг смеётся. Повернувшись, он присаживается на край стола, упирается в него же руками. Джуд смотрит ему в лицо и точно никак не ниже. Рубашку бы надел. — Это, что же, признание в грядущей измене своему правителю? Джуд не делает шаг первой. Джуд не хочет: ни шагать, ни смотреть на его шею, помня, как дивно плясало лезвие кинжала по ней; как с ним же плясал и чужой пульс. Теперь она понимает: Дарклинг не боялся. Ни секунды. И что же это было? Заинтересованность? Предвкушение? Всё вместе? — Это, что же, расплата за обман? — Джуд отвечает вровень, крепче сцепляет челюсти. — Я ничего не забыла и не забуду. Дарклинг наклоняет голову. Серые глаза блестят ярче, излишне потусторонние. Совсем не годящиеся для мира людей. — Фэйри не лгут. — Значит, ты не фэйри? — Джуд язвит и ходит по краю, а сама не замечает, как оказывается гораздо ближе. Дарклинг тянется к ней рукой, но движение призрачное, невесомо ласкающее. Как если бы он передумывал в процессе, оборвав самого себя. — Я не обманул тебя. Твой сводный брат в полной безопасности, как я и обещал. Мы свергли лжеправителя, как я и обещал. Я слушал твои приказы, как и обещал. Дал тебе власть. Как и обещал. — И забрал корону. — Это твой промах. Не мой. Каждая фраза действует подобно натягиваемому канату. Джуд может позволить себе не задирать голову сейчас, чтобы взглянуть в чужое, подчёркнутое ядовитым совершенством лицо со всем едким вызовом. (Найдёт ли она противоядие? Нет. Сама ему ядом стать должна.) — Не волнуйся, — Джуд понижает голос, и клинок в её руке оказывается прежде, чем возникает сама мысль: лезвие чертит призрачную черту по центру чужой груди. Дарклинг ухмыляется. И Джуд скорее себе язык отрежет, чем признает, что этот простой жест вызывает в ней волну неясного голода. На части бы тебя разорвать. И каждую эту часть себе присвоить. Она знает правила игры. — Я непременно придумаю ещё приказы до конца твоего срока, — слова мажут по его щеке почти поцелуем. Дарклинг поворачивает голову к ней и шумно вдыхает. Его руки проходятся вдоль её, вновь не касаясь, но заставляя встрепенуться. Как никогда хочется вонзить клинок ему в грудь, провернуть до хруста, чтобы треснули кости; чтобы издохло то, что там бьётся вместо сердца. И украсить бы эту рану венцом правителя. Джуд на мгновение опускает веки. Пока он не видит. Никто не видит. Губы Дарклинга касаются её уха, а слова — вонзаются в кожу шипами: — Обдумай их хорошо, мой сенешаль. Ведь я учусь вашей людской игре.