Без слов

Ветер свистит. Холодно. Пар изо рта выходит вместе со словами: — Ты можешь замолчать? Я оборачиваюсь. Кривлю губы так, будто нет ничего хуже в этом мире, чем голос новоявленного одноклассника — навязчивого и безмерно улыбчивого. Морщинки извиваются на лице, и в глазах — страшная ярость, открытая, пылающая. — Навсегда! Замолчать! Навсегда! Ветер свистит. Ник ласковый — очень чувствительный и отзывчивый, переполняемый эмоциями, словно стакан с водой, упругим пузырем возвышающейся над краями. В его глазах трудно не углядеть истинное отношение. Его дыхание — самое шумное, что он может делать, когда я его сковываю. Не веревками. Не наручниками. Просто вдруг вам интересно — собственным нахождением рядом. Ник — мой истинный, и обязан подчиняться моим приказам. А я уже много наприказывал — когда-то давно, пока еще не научился думать, прежде чем говорить. Когда-то, когда я только-только лишил его голоса. Сейчас нам обоим по двадцать три — самое начало жизни. Мы работаем. Учимся. В том числе — слушать друг друга, чтобы и по молчанию понимать, что друг от друга хотим. Ссоримся — тоже молча: я запрещаю себе говорить в такие моменты, не дай боги снова что-нибудь отмочу. Обижаемся. Частенько деремся. Ник небольшой, юркий, гибкий, так что если ему после таких стычек приходится, ну, пару пластырей прикрепить, лед приложить, то мне требуется всего и побольше. Он не маленький и не тощий, он умеет о себе заботиться, и мы одного роста, но я — тяжелее и медленнее, чем он. Я в драке глупее. И я могу потратить силы и дыхание на крик, когда Ник — нет. И он успел привыкнуть к этому, а я к своим запретам — до сих пор нет. Ник отлично знает язык жестов и окружающим улыбается так солнечно, что у меня на каждую его такую улыбку — микроинфаркт. Мне он иначе улыбается. И я понимаю, почему. У Ника много друзей — в колледже и на подработке, и с соседями именно он общается так, будто в школе не приобрел в качестве подарка от истинного немоту. Будто никому и не надо знать язык жестов, чтобы понять, что он такое хочет сказать. Я понимаю, что он говорит в тишине. Я понимаю, что он хочет выразить взглядом. Чувство вины сдавливает шею, обвивает ее туго и сильно, тянет к земле, и да — я делаю все, чтобы понимать. А потом он смотрит как-то особенно тяжело — и я не знаю, что он хочет сказать. В его взгляде что-то сложное, темное и абсолютно невыносимое. Одна мысль: хочется плакать. Глаза слезятся. Ник солнечный. Энергичный и светлый, общительный, как в школе, несмотря ни на что. Ярко одевается, ярко улыбается и широко взмахивает руками, когда не может удержать в себе всех чувств, когда они проливаются через края порывисто, и ничто не способно их удержать. Он питается здоровой едой. Бегает по утрам. Его любят дети, животные, старушки и все, кроме, черт побери, меня в школе, кажется. А я такой идиот. Упрямый и несдержанный. Я над этим работаю, и, кажется, над чем-то так же работает Ник — когда смотрит тем мрачным взглядом, от которого хочется плакать. Ник улыбается мне обычно — мягко и как-то виновато, робко, спокойно. Не разбрызгивает вокруг себя солнечные лучи, не кричит молча о том, как он любит жизнь. Не взмахивает руками, словно птенец, учащийся летать. Он со мной сдержанный. Будто нового удара ожидает, и от этого только хуже. После того приказа — «навсегда замолчать» — мы не сразу снова начали общаться. Оно и понятно: я чувствовал себя уродом (кто бы меня так назвал, кроме меня самого), у Ника год было свое расписание — уроки в школе соседствовали с домашним обучением и реабилитацией от потери голоса и непринятия истинного; я просто посещал психолога после школы — настоящего, специализирующегося по таким инцидентам. Мне не требовалось лечение, мне требовалось вправить мозги. Мы часто пересекались. Я сидел в конце класса на первом ряду, а он — второй в третьем. Он сжимал плечи, чувствуя мой взгляд. Тогда его улыбка была слабой и мокрой, словно не застывший, свежий еще гипс. Он еще не выучил язык жестов и очень неумело отвечал на беспокойство одноклассников, постоянно выставляя руки в защитном жесте. Я к нему не подходил, а он не подходил ко мне. Все было обоюдно, на все мое в нем таился какой-то ответ, который я, даже не зная, впитывал и оседал на дно ниже и ниже. Мы не сговаривались, когда однажды остались дежурить вместе. Была весна, тепло и не слишком солнечно — я просто сидел на крыше и дышал немного менее грязным, чем в остальное время, городским воздухом, когда в дверь сунулся парень из класса и сказал, что сегодня в саду дежурим мы с Николасом. Мне нравились растения: они помогали дышать. Делали воздух не таким тяжелым и загрязненным. Они были понятные, предсказуемые и, на самом деле, не слишком отличались от людей в том, что обидеть их можно было, только сделав что-то не так. Сами по себе люди не ломались и не обижались — и цветы так же. В тот день я узнал о той второй вещи, с которой Ники не ладил. С садоводством. Это впервые за много дней вызвало уже у меня улыбку — а Ник, обернувшись, замер с таким нелепым выражением на лице, весь в грязи и земле, обнимающий горшок с начинающимся кустарником. Тоже улыбнулся, той самой, правда, улыбкой — нерешительной, мокрой, как гипс. Кривоватой. Я сказал, что не буду извиняться, потому что ничего этим не изменю. Сказал, что виноват в случившемся только я, что был слишком несдержан и что сделаю все, что он скажет. Что теперь приказываю не я. Ник тогда ожидаемо ничего не сказал — только прикрыл глаза и мягко кивнул, а потом возвратился к работе. Он был неуклюж, и я показывал ему, как и что нужно делать, объяснял, видя в глазах вопрос. Он сжимал губы в белую линию, ладони — в кулаки и весь был такой открытый. Я не мог представить, почему когда-то меня в нем все так раздражало. Может, дело было в том, что теперь он был тихим. И это, наверное, было из-за меня, из-за того, что голоса его лишил я, он меня боялся. Он осторожно передвигал ящики, поливал растения, двигался размеренно и смотрел внимательно. Я надеялся, что так будет не всегда. Что он еще вернется. …И он, конечно, вернулся. По-своему. Не ко мне — потому что я его в тот день, давным-давно, так и не принял. Но вернулся к окружающим — с этой своей открытой улыбкой и руками-крыльями, бестолково гоняющими воздух в попытках взлететь. Ко мне он вернулся сразу другой — прикрытый достаточно прочным слоем чего-то такого, что не давало уверенно смотреть на то, что он хотел спрятать. Горячий и колючий тогда, когда боролся с собой или со мной. И, возможно, он больше никогда не станет тем болтливым и навязчивым мальчишкой. Мне понадобится время, чтобы это принять. Но, пожалуй, в дальнейшем должны быть подвижки. Когда-то — не так и давно — Ник дергался, едва я как-то не так двигался. Когда-то он зачарованно замирал, видя улыбку у меня на губах, перехватывая влюбленный взгляд. Когда-то боялся удара — а теперь в синяках хожу я. Дело двигается, и, пожалуй, главное для нас — двигаться вместе. Чтобы он не уходил далеко вперед и чтобы не оставался слишком далеко позади, когда я его догоню и постараюсь двигаться вровень. Однажды он позволит мне взять себя за руку на этом пути. Однажды мы снова начнем говорить. Однажды все случится, и к этому нужно идти. Рядом. Внимательно. Молча.