На иврите я расскажу тебе о своей любви

Олег видит как трясутся у Сережи ладони, как подрагивают искусанные губы, и ему вновь становится больно. Он чувствует, знает, что пока Сергей в таком состоянии — ничего, ничего абсолютно нельзя сделать. Волков скашивает взгляд, с робкой улыбкой поднимая их фотографию, счищая осколки. — Серый, ты иди, ложись, поздно уже. Я сам приберусь тут, — мужчина легко пальцем обводит юного улыбчивого Разумовского на фото, с какой-то болезненной нежностью вспоминая их прошлую жизнь. — Олег, — выдыхает тяжело Сергей, захлопывая крышку ноутбука, всю в потертых виниловых наклейках. Хоть что-то остается неизменным. — Как успехи? — Перебивает Волков, подходя ближе. — Она написала, согласна при условии, что сначала освободят ее брата, — Сережа начинает вдруг скалиться, на себя самого злясь, что ли? — Не попытается потом слиться? — Пусть попробует. Лера умная девочка, сама все понимает, — Разумовский горбится, весь вид его напряжение и волнение выражает. Он этого даже скрыть не пытается. Рядом он, Олег, с ним не страшно быть собой. — Аюни, — сипло тянет Волков, касаясь губами самого темечка, стараясь передать Сереже хоть бы каплю собственной уверенности. Он сам никогда не сомневался в том, что творит Разумовский. Они с ним — единое целое, это неизменно, им сожаление не присуще. — Волче, — улыбается вдруг мужчина, прикрывая уставшие уставшие глаза, и облокачиваясь на стоящего позади Олега. — Спасибо, — Сергей подымается с места, и, целует его в поврежденное плечо, боли половину себе забирая. У них все надвое, даже жизнь. *Аюни — Глаза мои;

***

— Нет, ты не понимаешь! Это — конец. Ничего более быть не может, Олег! — Сережа кричит, руками размахивает, едва не сносит все на своем пути. — Я говорил, Серый. Я ведь предупреждал, — отвечает Волков, продолжая нарезать овощи для салата. — Спасибо за поддержку, — язвит мужчина, пиная ногой журнальный столик. Олегу кажется иногда, что Сережа не вырос вовсе, как был хитрым и вспыльчивым ребенком, тем и остался. — Разумовский, — Волков хмурится. Любой другой бы уже в этого бешеного нож бросил, благо, у Олега действительно терпение божеское. Внутренний голос шипит, подсказывает, что ни один здравомыслящий человек не вернулся бы к тому, кто почти тебя убил. Волков эти мысли дурные глушит, откладывая готовку, к разъяренному Сергею шаг делает. Все на второй план уходит, когда Разумовский в нем, в Олеге нуждается. — Не зови меня так, — морщится Сергей, в расшторенное окно вглядываясь. — Это грубо. — Грубостью было ругаться на Леру и срываться на мне, — хмыкает Волков, обхватывая своими сухими мозолистыми ладонями лицо Сережи. — Послушай, как говорил один мой знакомый, аварну эт паръо, навор гам эт зэ. — Олег, — тяжело выдыхает Разумовский. — Напоминаю, что я не носитель языка. — Забыл наши уроки? — Игриво вздергивает брови мужчина, очерчивая пальцами веснушчатые щеки, отвлечь Сергея от тяжких дум пытается. — Да уж, — сникает вдруг Сережа. — Ты тогда раз в год приезжал, — он клонит голову, лбом в грудь Волкова утыкаясь. — А то и реже. Ани, анахму, бааль, — выдает наобум Разумовский, закатывая глаза. Может, думает, что-то умное сказал? — Знаешь как это переводится? — Олег посмеивается, улыбаясь широко, а в глазах хитринка поблескивает. — Возможно. — Все будет хорошо, Серый, — Волков оставляет долгий поцелуй на покрытом испариной лбу. — Мы будем осторожны в следующий раз. Я буду. Обещаю. — Порой, Волче, ты берешь на себя слишком много. Даже того, что зависит не от тебя, — Сережа губы поджимает, брови хмуря. Ради тебя, Сереж, ради нас, не жалко ни капли такого труда, хочется сказать. И Олег говорит. Улыбка на лице Разумовского в эту секунду кроткая, почти смущенная, только вот Волкову она кажется настолько яркой, что ослепнуть страшно. * Аварну эт паръо, наавор гам эт зэ — Мы пережили Фараона, переживем и это; **Ани — Я; ***Анахну — Мы; ****Бааль — Муж;

***

— Я? Это не я продолжаю работать на парня, который выпустил в меня целую обойму, — плюется ядом Вадик, скалится, а Олегу бы улыбнуться в пору, да только кровь на лице запекшаяся кожу стягивает не приятно. Больно, да, возможно чутка, но не страшно. Дайте два! Ради Сережи он готов висеть здесь до скончания времен. Он его выстрадать готов. Олегу к Сереже тогда возвратиться было не менее, чем спасением. Они сросшиеся, сепарацию пережившие и вновь друг друга нашедшие. Они вместе, и по-другому никак совсем. — Кто из нас псих — я или ты, господин стокгольмский синдром? — Между тем продолжает Вадим, и Волкову многого стоит не харкнуть в мерзкую надменную рожу бывшего приятеля. — Ани саруф нахем, — щерится Волков из последних сил, голову к больному плечу склоняет. Ему до разъяренного Дракона дела нет никакого. У Олега перед глазами Разумовский. Сережа. Его Сережа и ничего более. Вадик, не получив желаемую реакцию, толкает локтем Волкова, да нанимателю своему звонит. Что-то в трубку бормочет, стелется перед ним. От того рассмеяться хочется. Ты, Вадюш, ничем, слышишь? Ничем меня не лучше. Олег веки опухшие смыкает. — Волков, нет! Это глупейшая затея, — отфыркивается Сережа, корпя на курсовой. — Да почему? — Олег подскакивает на месте, возбужденный собственной затеей. — Представь, это может быть нашим тайным шифром, к примеру? — Олеж, — посмеивается Разумовский, откладывая бумажки свои, к Волкову на кровать заползая. — Какой же это "тайный шифр", если его, помимо нас, знает еще парочка миллионов? — Сережа щекой прижимается к крепкой груди, целуя в нос перекошенного волка на принте футболки. — Да и чего? Подумаешь! Главное, что весело. Смотри, мы можем что-то говорить, а никто ничего и не поймет. — Ладно, Олег, уговорил, — парень отмахивается, глаза закатывая. — Как, ну, к примеру, — Сережа потягивается, пальцами похрустывая. — На этом твоем иврите будет, — Разумовский запинается, на Олега засматриваясь. — "Я тебя люблю"? — Он щурится смешливо, ногти кусая. — Я тебя тоже, — Волков хмурится непонятливо, с наслаждением вслушиваясь в звонкий смех Серого. *Ани саруф нахем — Я сожжен им;

***

— Олег? — Волков стискивает зубы, силясь открыть глаза. Голос его зовущий уж слишком знакомым кажется. Родным. — Олеж! — Он чувствует вспышку боли, а затем стонет протяжно. Не разобрать. — Блять. — Лучше и не скажешь, — язвительно фыркает кто-то. — Лера! — На этом мужчина вновь отключается, даже сообразить не успевая что с ним приключилось в добавок к разборкам с Вадиком. Приходит в себя Волков уже не на заброшенном в складе, а, по ощущениям, в теплой постели. Он чувствует чью-то ладонь, его руку сжимающую. Сережа — безошибочно определяет Олег, оглаживая горячую кожу под собственными пальцами. — Волче? — Сонно зовет Разумовский, и разбитые в кровь Олеговы губы в улыбке растягиваются. — Я, — хрипит в ответ, думая, что и не из такой херни выбирался. — Все в порядке, Сереж. Уже все хорошо, — Волков чувствует горячие слезы у себя на груди и ему в очередной раз вспоминается детство. Когда он, вот так точно, на больничной койке в медблоке лежал и рыжая макушка подле. Тогда у Разумовского космы длиннющие были, пальцами путанные. А сейчас нет их, срезаны самим Олегом. И без копны этой, единственного, что напоминало о былой беззаботности, все в миг тяжелее в сотню раз ощущается. — Ани охэв эт, — в самое ухо бурчит Сергей, ладонью в засаленные Олеговы волосы зарываясь. Волков думает, что за Сергея Разумовского и умереть было бы не страшно, в принципе. Только самому Сереже этого слышать не нужно, прибьет еще ненароком. *Ани охэв эт — Я люблю тебя;