Разговоры о еде (Bring Me Some Pie)

Коридор очень узкий, тёмный и сырой. — Не бойся, Сэмми, — говорит Дин вполголоса, вглядываясь в эту темноту. Сэм не боится, но морщится от запаха — всё здесь пропахло чем-то кислым, более точного определения он подобрать не может. Но запах словно... запретный. Будто ты оскверняешь себя, вдыхая его. И Сэм старается задержать дыхание, насколько может. Ему противно, но пока что не страшно. И всё же он крепче сжимает руку Дина, чувствуя, что пальцы у того влажные — покрыты испариной. — Подожди меня здесь, хорошо? — Дин говорит спокойно, но Сэм знает этот тон. Он означает, что Дин хочет что-то скрыть. И поэтому Сэм сжимает его руку ещё крепче: — Я пойду с тобой. Дин пускается в уговоры — на соседней улице есть магазин, он сейчас купит содовую и каких-нибудь конфет или сырного печенья — всё, что Сэм пожелает, но он должен остаться там и подождать Дина. Только ничего не получается, Сэм не отпускает его руку, и приходится брать его с собой. Кислый запах усиливается, становится ещё более противным, к нему примешивается что-то знакомое, очень неприятное, и Дин вдруг закрывает Сэму глаза свободной рукой. Он негромко ругается, прижимая к себе Сэма, но они продолжают двигаться вперёд. Когда пальцы Дина немного съезжают от движения, Сэм видит мельком нечто странное — это похоже на лотки в старой мясной лавке, и на них, кажется, лежат подсыхающие куски мяса. К горлу резко подкатывает тошнота — Сэм сразу понимает, откуда этот отвратительный запах. Рука Дина слабеет, он говорит как-то отрывисто: — Закрой глаза, Сэмми. Не смотри. И теперь Сэм подчиняется, чувствуя что-то очень нехорошее — честно зажмуривается, целиком полагаясь на Дина. — Сейчас, — говорит Дин, — ещё несколько шагов — и мы пойдём обратно. Я хочу только... Откуда-то из глубины коридора доносится крик, а следом — выстрел. И ещё один. — Назад, Сэмми! — кричит Дин, — быстро! Я сейчас вернусь. Он разворачивает Сэма лицом к выходу и подталкивает в спину, а сам бежит туда, вглубь мерзкого коридора. Звуков больше не слышно, только удаляющиеся шаги Дина, и Сэм не собирается подчиняться. Ему неуютно, но любопытно, и он идёт обратно вслед за Дином, стараясь не поскользнуться — под ногами какие-то лужи. Запах опять вползает в лёгкие, и Сэм натягивает на нос ворот футболки. Он не смотрит на лотки, тускло освещённые слабой лампочкой, и почти бежит дальше, слыша голос Дина и отца. Это ободряет его — ведь Дин для этого и пошёл туда — посмотреть, всё ли в порядке с отцом. Сэм не успевает подумать об этом как следует, потому что коридор заканчивается большим помещением, отделанным белым кафелем. Под потолком холодным светом горят длинные люминесцентные лампы, и взгляд Сэма выхватывает повернувшихся к нему отца и Дина. Сэм замечает, что отец весь забрызган кровью, а у его ног лежит какой-то огромный мужик, покрытый вязью ярко-синих татуировок. Дальше всё начинает кружиться перед глазами — несколько тел, свисающих с вбитых в потолок крюков, ярко-красные, потемневшие по краям лужи на полу, металлические каталки, на которых тоже что-то лежит; кружится всё быстрее и быстрее, пока не сливается в пёстрый красно-белый круг, и над всем гремит голос отца: — Дин! Какого чёрта!.. А потом наступают тишина и темнота. ...Сэм просыпается на мокрой от пота подушке и едва не скатывается с постели, не открывая глаз, не понимая, где находится. Но в следующую секунду его обхватывает за плечи и крепко прижимает к себе Дин. — Всё хорошо, Сэмми, — говорит он уверенно, удерживая рвущегося из объятий Сэма, — всё очень хорошо. Сэм ощущает в своих волосах руку Дина и больше не делает попыток вырваться. Потом открывает глаза и понимает, что они с Дином в Бункере, а по въевшемуся в стены запаху пиццы определяет, что это спальня Дина. — Давай, — говорит Дин, поднимая его с пола, — попробуем ещё поспать. Они действительно проваливаются в полудрёму, лёжа в обнимку на узкой кровати, и Сэм смутно вспоминает: он открывает глаза уже на тёмной улице, и всё внутри болит, будто выблевал все кишки. Кажется, так и есть — сухое горло дерёт, во рту гадкий привкус и очень-очень хочется воды. — Очнулся, — устало говорит отец, и Сэм не смотрит на него, зато чувствует его руку на лбу. Почему-то именно сейчас Сэму страшно и не хочется смотреть: он боится, что отец по-прежнему с головы до ног в крови. И ещё чего-то смутно боится. Но момент уже прошёл, Дин помогает Сэму умыться, держа над его сложенными лодочкой руками бутылку с водой, вытирает лицо своим рукавом и даёт Сэму выпить остаток воды из бутылки. После они сидят одни в плохо освещённом маленьком кафе, пока Джон договаривается о номере на ночь, и Дин ковыряет вилкой в яблочном пироге с меренгой. Он аппетитно пахнет, Дин протягивает Сэму вилку, но он не может съесть ни кусочка, только пьёт холодную содовую. Дин роняет кусок пирога, пачкая рубашку, злится, ругается, и Сэм прыскает, ему кажется, что физиономия Дина, испачканная пирогом, очень смешна. Дин не обижается, наоборот, рад, что Сэмми приходит в себя, и сам размазывает пятернёй остатки меренги по лицу. Сэм подхватывает игру, пальцем выписывая дорожки на испачканном лице Дина. Вернувшийся Джон смотрит неодобрительно, но не говорит ничего. В мотеле Сэм долго умывается, по-прежнему чувствуя сильный запах яблочного пирога, и понимает, что голоден. Но почему-то не рискует попросить сэндвич или упаковку чипсов — ему кажется, что отец слишком зло смотрит на Дина. Сэму опять страшно. И вовсе не за себя. Поэтому он ныряет в постель и затихает, повозившись полминуты. Натягивает одеяло на голову, оставляя маленькую щель над подушкой, и громко, старательно сопит. Он оказывается прав: едва отец думает, что Сэм заснул, он говорит тихо, полным усталости голосом: — Что я тебе приказывал? — Присматривать за Сэмми, сэр, — без промедления отвечает Дин. — Как ты допустил... — начинает Джон, но... — Папа, — вдруг говорит Дин срывающимся голосом, и Джон, обрывая сам себя, кладёт руку ему на голову. Дин моментально прижимается к нему, и Сэм видит, что его глаза зажмурены. Как только Дин ложится рядом, Сэм выпутывается из одеяла, утыкается головой Дину в грудь и засыпает. Следующей ночью кошмар повторяется. Сэм пытается справиться самостоятельно, переворачивается на живот и крепко вжимается лицом в подушку, но она слишком мягкая и не приносит ощущения, которое нужно Сэму — чего-то незыблемого. Он сползает на пол, сам не понимая, почему это детское воспоминание так пугает его сейчас, ведь тогда он был почти в порядке. Дин прерывает эти мысли, опять втаскивая его на кровать и обнимая поперёк живота, чтобы не мог сбежать. Сэм теряет счёт ночам, наполненным повторяющимся кошмаром. Он знает, что не сможет избавиться от него, пока не поймёт, что его мучит. Он пытается понять, как это работает, но не улавливает сути, борясь с самим собой и своим подсознанием. Ещё он знает, как хотя бы ненадолго вышибить красно-белый кошмар из мозгов, но для этого... нужно попросить. А значит — признаться. Но он не готов. Сэм слышит всё, что происходит в бункере: как сочится вода из кухонного крана, шумят лопасти вентиляторов в обитых жестью квадратных шахтах, тихо свистит в бойлерной пар и почти беззвучно потрескивая, рассыхаются фолианты в библиотеке. Как гудит электричество в проводах, зудит, словно назойливый комар, древнее радиооборудование. Как сладко, совершенно безмятежно сопит Дин совсем рядом. Сэм поворачивает голову и видит его лицо: у Дина приоткрыты губы и плотно сомкнуты ресницы, и будь прокляты долбаные небесные игры, если Сэм видел такой свет на его лице хоть один раз за последние десять лет... Последние не для него. Перед глазами начинает кружиться красно-белая карусель. Краткое умиротворение лопается мыльным пузырём, взрывая Сэма изнутри, обдавая осколками, и он корчится от боли, падая с кровати и ощущая удар об пол, как облегчение. Он холодный, твёрдый и даёт чувство реальности, уверенность в том, что так и останешься лежать на полу, не провалишься в горячий мазут ада или пыльные перья небес. В следующий момент Сэма ещё крепче вдавливает в пол — скатившийся с кровати Дин горячий и тяжёлый, и это так охуительно хорошо — холодный твёрдый пол под щекой и прижавшаяся к затылку пылающая щека Дина. И... надо только попросить. — Трахни меня, — хрипло просит Сэм, — сейчас. — Это приказ? — уточняет Дин. — Трахни меня, — повторяет Сэм, не в силах пикироваться. — Есть, сэр! - рявкает Дин ему в ухо. Даже если Дин не понял, почему всё так, а Дин, конечно же, понял, то не будет противиться — и не подумает хотя бы поднять их обоих обратно на кровать. Нет, он сделает то, о чем просит Сэм — стянет с него пижамные штаны и без жалости, сладко, грубо и больно вдолбит член в задницу Сэма, крепко вцепившись пальцами в его бедро — именно так, как Сэму надо. И будет долго, жёстко, с оттяжкой трахать. Так, что Сэм будет каждый раз проезжаться обнажившейся головкой твёрдого члена по холодному полу, пока не начнёт сочиться сперма, облегчая скольжение натянувшейся уздечки по гладкому покрытию. Сэма глухо, долго кроет от жестоко распирающей анус желанной боли, от крепкого члена, растягивающего края сухого, несмазанного сфинктера, от влажности под животом. Он помнит и словно чувствует сейчас, как по твёрдой головке скользит горячий и мягкий язык Дина, когда тот просто тянется приласкать его утром. Дин бессовестно дразнит, играет, издевается, зная, что Сэм плавится от наслаждения и не может даже пошевелиться — мягко и долго лижет его член снизу вверх, обхватывает губами головку, обжимая под самым венчиком, отпускает опять и повторяет путь — покрывает ствол мелкими, мягкими, влажными поцелуями, будто хочет заласкать до обморока, довести до оргазма только ртом. И не будто — Сэм знает, что Дин действительно этого хочет. Он прижимает к лицу подушку и вопит в неё, хотя в Бункере их никто не услышит. Он кончает с сиплым выдохом облегчения, заливая спермой лицо Дина, и тот, вместо того, чтобы подняться и спустить Сэму на живот, сползает ещё ниже и всё так же медленно и прочувствованно лижет сухой, плотно сжатый вход, смачивает слюной, всасывает мошонку, заставляя член Сэма исторгнуть ещё несколько капель спермы, а потом присасывается всерьёз, пропихивая язык в увлажнённый вход и придерживая рукой скользкую от спермы и слюны мошонку. Сэм содрогается в сухих оргастических спазмах, и сердце у него колотится так, что Дин, кажется, его слышит. Он поднимается и подхватывает Сэма под колени, вставляя быстро, глубоко и плотно по расслабленному и мокрому. Трахает он, скользя медленно, от начала и до конца, вставляя и вынимая снова, от конца к началу обратно, чтобы чувствовать каждое скольжение, каждое сжатие, нарастание глубокого, желанного жжения и первый, острый до обморока, чертовски нужный выброс спермы. У Сэма это всё пролетает в голове за минуту, и он долго, очень тихо стонет, полностью удовлетворённый этой ласково-неласковой встряской, расслабляясь, чувствуя, как Дин кончает в него, как расползается на холодном полу горячая лужа под животом, и мягкую головку больше не студит гладкое покрытие, так под ним скользко и горячо. Дин тут же переворачивает Сэма и впивается в губы, всё так же молча. Но Сэм уже в порядке, он обхватывает Дина за шею и впускает в рот его язык, чтобы потом, когда страсть отступит и навалится усталость, покусывать его нижнюю губу и с этим приятным ощущением соскальзывать в сон. Он знает, что проснутся они на кровати, а пол будет сухим и чистым. Но это знание значения не имеет. Сквозь неглубокий сон опять приходят звуки жизни Бункера. Сэм чувствует под собой мягкую постель, а на животе — тяжёлую руку Дина, сопящего рядом. Всё просто. Он поворачивается, видит лицо Дина и тоже ощущает безмятежность — и целует, не боясь разбудить. В губы, как и хотел. Никакой паники, никакого отторжения. Дин, конечно же, просыпается. Он отвечает на поцелуй, и кажется, готов снова оттрахать Сэма, если тот пожелает. Но он аккуратно разрывает поцелуй, смотрит внимательно и спрашивает: — Что именно было? Сэм вздыхает. Было бы глупо предположить, что Дин не увидит и не спросит. — Джин, — кратко отвечает Сэм, — помнишь? Первый, которого я увидел. Когда отец оставил тебя у входа, а я выбрался из машины и пришёл к тебе. — Помню, — усмехается Дин, и усмехается совсем не весело. — Не понимаю, — продолжает Сэм, — почему мне так... страшно. Ведь ничего такого не было. Отец его уничтожил, нам ничего не угрожало. Дин хмурится, смотрит с сомнением. — Совсем ничего не помнишь? — наконец спрашивает он. — Ничего, — мотает головой Сэм, — только то, что меня, кажется, вывернуло. Вывернуло, да? — На тебя упал один из доноров с крюка, — неохотно отвечает Дин. — Ты был весь в чужой крови, поскользнулся и упал рядом с джинном, лицом к лицу. Ты блевал желчью, а потом потерял сознание, и, когда очнулся, не отпускал меня неделю... Даже отлить проблемно было, — вроде бы весело добавляет он, но Сэм ясно слышит тревогу. И вдруг понимает: вот оно. Вот. Этот страх не был боязнью крови или высушенных трупов. Это был страх потерять Дина. — Нет, — честно отвечает он с улыбкой, — ничего такого не помню. Только яблочный пирог на твоей физиономии. И этим утром кошмар отдаляется. Первый раз после череды пробуждений. В Бункере всё привычно и просто. Так, как должно быть. Или... не должно? — Как же это работает? — негромко спрашивает Сэм сам себя. В кухне Бункера прохладно, Детка отдыхает в гараже, книги, как всегда, стоят на полках в библиотеке и карта приглашающе светится на столе, а над видавшей виды металлической мойкой знакомо горит тускловатая лампа. И это так привычно и успокаивающе, что в какой-то момент Сэм почти верит в эту реальность. — Да так и работает, — пожимает плечами Дин, принимая из рук Сэма тёплую вымытую тарелку. — Риторический вопрос, — улыбается Сэм. Он мог бы удержаться от этого, но не хочет. Дин ведь тоже не хочет. Но он не злится и не огрызается, а продолжает: — Но это ведь действительно работает так. Ты думаешь о каком-то месте — и оказываешься там. Они моют посуду после ужина в старой кухонной мойке грёбаного Бункера Хранителей посреди грёбаного обновлённого Рая. И это точно работает не так. — Совсем не так, — говорит Сэм, передавая Дину очередную тарелку. Тарелка настоящая. Скользкая от тёплой воды, тяжёлая. Она наверняка разобьётся, если выскользнет из руки. Сэм проводит пальцем по нижнему ободку — он шершавый, в отличие от остальной поверхности. Поразительно. — Я не думал об этом, — говорит он, имея в виду Бункер, и Дин бросает полотенце на край мойки, — не думал. Всё наверняка сложнее. Где-то глубоко внутри прорастает смутное, почти неуловимое ощущение, и перед закрытыми глазами Сэма плывёт навязчивая картина: тёмная кухня Бункера, куда он выходит каждое утро, зевая, звук падающих в кофейник капель горячего кофе, сухой, раздражающий ноздри запах чуть подгоревших тостов, а потом шаги Дина — он всегда просыпался позже. Или почти всегда, но не это важно. Ощущение тянет за собой такую же смутную мысль, Сэм даже сжимает кулаки и жмурится, изолируя себя от внешних помех, но это совсем не помогает. — Так и я не думал, — пожимает плечами Дин, противореча сам себе. Сэм уже не отвечает, но всё ещё пытается поймать эту мысль, а Дин разглагольствует: — Это всё штуки, которые ты притащил сюда из земной жизни. Он запинается на пару секунд, понимая, что неизбежно намекает на долгие земные годы Сэма, но всё же продолжает, иначе не был бы самим собой: — Я читал, что в конце жизни остаются только еда и разговоры. Потом разговоры о еде. Потом только... разговоры. Вид у него при этом почему-то виноватый. Всё звучит совсем не так. Дин только хотел сказать, что тонкая материя Рая отвечает на смутные ощущения и помещает тебя в самое комфортное из всех возможных мест. Но Сэм, кажется, не обиделся. Он занят своими мыслями. — Это сублимация, — машинально бормочет он, понимая, что Дин увёл мысль куда-то не туда и безнадёжно запутал, — это был всего лишь завтрак. И дело совсем не в разговорах. И точно уж не в еде. И вообще всё это совершенно не важно. Сэм смотрит на Дина и теперь видит только его. Всё вокруг истлевает и рассыпается — стены, мебель. Одежда. — Ты что творишь, чувак? — ошарашенно озирается Дин. — Вот как это работает, — говорит Сэм. Всё так просто. Дело всегда было только в них двоих, и Сэм привычно поместил их в Бункер — место, служившее им домом много лет. Но отправной точкой был, конечно же, не Бункер. Только Дин. Всегда только Дин, и сейчас Сэм понимает это абсолютно ясно. Только они вдвоём, а вокруг — никого и ничего. Он не понимает, как они движутся в пустоте, где нет никаких ориентиров и опор, но всё ведь и так очевидно. Сэм обнимает Дина, единственного, кто ему нужен. Единственную веху в пространстве и зацепку. Сэму кажется, что он готов затрахать Дина до обморока, но едва тот, обнажённый, оказывается в его руках, Сэм испытывает пронзительное чувство и долго целует Дина в сладкий и тёплый рот, положив руку ему на горло и чувствуя бьющийся кадык. Покрывает поцелуями всё что может — лицо, шею, плечи, скользит вниз по животу, подхватывает под бёдра и пропускает его член глубоко в горло. Ему хочется, чтобы Дин кончил сейчас, забился от острого наслаждения, вытек ему в глотку. И он сжимает член Дина во рту, сглатывает слюну, чтобы обжать головку, и Дин кончает, крепко ухватив его за волосы. Сэм улыбается, отстраняясь, вылизывает остатки спермы, нежит головку на языке, целует мокрыми губами мошонку и лижет под ней, раскрывая вход только языком. Торопиться им некуда, и Дин кончает ещё раз лишь от этого — не только он умеет заставить кончить Сэма, используя язык. Но Сэм прекращает дразнить и поднимается, обнимая Дина, глядя ему в лицо. Сначала берёт его на спине, так же медленно и глубоко, как обычно любит трахать его сам Дин, потом усаживает на себя, так как любит больше всего сам, насаживает долго и мягко, чтобы чувствовать и смотреть, целует пальцы один за другим. Дин, расслабленный и уже затраханный, кончает ему на живот и кричит от того, насколько это всё по-настоящему. Это будто лекарство от всех болезней и страданий. Нет, это словно защита. Впрочем, это и есть защита. Они прижимаются друг к другу очень тесно, и Дин встряхивается, крепко, жадно, почти агрессивно, с напором целует Сэма в губы, сжимая его лицо подрагивающими пальцами, и не позволяет ему двигаться, сам стискивая в себе его член и не прекращая движения ни на секунду. Когда он отрывается, чтобы глотнуть воздуха, Сэм громко, сипло выдыхает и опять тянется к его губам. И Дин целует его, потому что готов делать это вечно. Когда Дин, расслабленный после ещё одного бурного оргазма, лежит в этой пустоте, уже не думая, как это работает, Сэм вдруг понимает всё, до мельчайших деталей. И Дин понимает. — Нет, — говорит он, — нет, чувак. — Да, — отвечает Сэм, и его улыбка становится всё шире и светлей. Он протягивает руку, и в неё плавно опускается одноразовая тарелка с треугольным куском яблочного пирога, покрытого меренгой. Ноздрей Дина касается тонкий запах свежей выпечки. Он пытается отстраниться, но понимает, что деваться некуда — паршивец Сэм быстро научился всем этим управлять. И поэтому с обречённым вздохом принимает мягкий, словно облако, удар пирога в лицо. Он хочет поднять руку, чтобы стереть со щёк сладкую и липкую дрянь, но не успевает: жадные губы Сэма впиваются в его губы. Дина продирает до хрипа, и он отвечает на этот грязный и долгожданный поцелуй, обхватывает затылок Сэма, запускает пальцы в его волосы, и опускает их обоих на свою кровать в Бункере — пусть Сэм не слишком задирает нос, Дин тоже всё понял. Когда меренга слизана подчистую, Сэм отстраняется и Дин видит в его руке... ещё одну такую же тарелку. — Сучка, — вздыхает Дин обречённо, настраиваясь на долгую ночь. Может, долгий день, но здесь ведь это всё равно. — Придурок, — сияет Сэм, занося над ним руку с пирогом. Будто ему четырнадцать или того меньше. Сэм, упоённо облизывающий и целующий лицо Дина, не видит материализовавшуюся в его руке точно такую же тарелку с пирогом. Только Дин не торопится влепить её Сэму пониже спины. Ведь ночь обещает быть долгой. Настолько долгой, насколько им обоим захочется. Потому что у них остались не только разговоры о еде.