Сон в одиночестве

Сережа сидит на стуле, ногу под себя подогнув. Взгляда оторвать не может от настенных часов. Минутная стрелка в который раз делает круг, и Разумовский готов почти разорваться на части от волнения. Двадцать. Ровно столько раз он пытался дозвониться до Волкова, вместе с тем атакуя его социальные сети. Все письма остаются без ответа, будто и не было никогда такого человека, как Волков Олег. И от того страшно. У них всю жизнь с Олегом выстроена система нерушимая — охранять и защищать. Тонкой алой нитью они повязаны друг с другом, больно, сложно, а по одиночке — только смерть и безумства остаются по итогу. Сережа ненавидит засыпать без Олега, не привык, не научился, и еще множество "не" всплывает, если крепко задуматься. Ему, Разумовскому, важен только Волков, присутствие Олега дома. Ведь только с ним опостылевшие холодные стены истинно домом становятся. Настоящим. Когда Волче рядом, за руку держит, улыбается, или хоть на кухне своей любимой копошится, все кошмары чудовищные вон бегут, по углам прячутся. Тени устрашающие на стенах фыркают, и трусливо исчезают, боятся. У Сережи охранник никем не поверженный, даже им самим, какие уж тут сновидения не добрые. Да, "никем", что уж. От этих мыслей засмеяться хочется, да себя в очередной раз проклясть. Ну так, чтоб уж наверняка. Воспоминания — это самое дорогое и одновременно мучительное, что есть у обоих. Их рок — все надвое делить, и счастье, и любовь, и боль. Страшно от этого, до безумия просто, до мурашек и холодного пота. Они столько раз теряли себя и друг друга, что не счесть уж. Думать о пропаже Олега — вот настоящее мучение ни с чем несравнимое. Мысль о побеге даже не рассматривается почему-то. То ли думать о том не хочется, то ли еще чего. Сережа на нервяках даже Лере звонит. Та ругается, бурчит что-то в трубку, но успокоить все равно пытается. Золотая девчонка, далеко пойдет. Сережа верит в это, только бы будущее ей не испортить своей блестящей идеей. Он как лучше хочется, а получается, ну, как получается. Разумовский улыбается: что-что, а гадить людям и рушить их судьбы — это он хорошо умеет, в одиночку даже справляется. Но без Олега даже в этом деле тяжко. Хочется пальцами почувствовать его тело израненную, каждого шрама губами коснуться, вымаливая прощения. Волков сколько раз говорил, что зла не держит — все одно. Ему, Разумовскому бы, самого себя простить для начала. Так Олег обычно говорит, и Сережа, где-то в глубине себя понимает — прав Волче, на все двести прав. Разумовский напряжен, когда кончает разговор с Макаровой. Напряжен, когда в стотысячный, кажется, раз, дает звонок Олегу. Пытается, желает скорее его голос спокойный и всезнающий услышать. Бормотания смешные, мол, Серый, прости, умотался сегодня совсем, вот и уснул. Скоро буду. Прости, что не предупредил. Уже еду. Сережа себе чай заваривает, с ромашкой, для успокоения. Не так вкусно получается, как у Волкова, да и черт с этой травой. Мужчине хоть бы что, только избавиться от этой липкой тревожности. И он даже почти получается. Почти. А потом ему приходит фото избитого, измученного, и утомленного до полусмерти Олега.