Расскажи мне о боли

—Я был молод и инфантилен, мои действия можно назвать… — он взъерошил волосы, тяжко вздохнув, —необдуманными, да. Война – вещь страшная, напоминающая падение в бездонную яму неведения: умрёшь ты сегодня или через две недели – никто не знает. Но есть вещи и похуже войны – бесстрашие, например. Если во время битвы ты до последнего момента остаёшься слепым под прямым углом лучей неведения: ударят ли тебе в спину, либо же просто взорвут черепушку, то бесстрашие есть самоубийство, многие герои умирали лишь от осознания того, что по собственной воле идут на верную смерть. В свои годы для меня эти чаши были равносильны. Времена были тяжёлые, как никогда раньше, труднее самой кульминации Магической Войны. Ожидание – та же смерть, только в сотни раз страшнее. Само присутствие этой слепоты режет нас по сердцу, оставляя непоправимые последствия. Так, к примеру, погиб мой давний друг, Теодор Нотт. Всем был хорош мальчуган, только сравнялся с землёй ещё до наступления схватки: панические атаки, вечный стресс, сигареты, и вот оно. Банальная причина смерти маглов – инфаркт, — мужчина немного помолчал. — Я любил Гермиону уже тогда так, словно она мне стала воплощением всего самого прекрасного в этом мире. Я пытался её уберечь, потому что знал, что ждёт её на другом конце: боль, разочарование, страдания. Но она была непоколебима. На вид столь хрупкая девушка, казалось бы, но за этой невероятно обманчивой маской скрывался действительно сильный человек, держащий на себе весь Орден. Мы не были близки, я не мог её схватить за плечи, прижать к себе в тёплые объятия, проводить с ней столько времени, сколько хотел бы. Мне приходилось беречь её иным способом… Я… — он запнулся, — ранил её, когда она вновь выходила на операции, либо пыталась вновь подвергнуть себя опасности. Мне нужно было, чтобы Гермиона реже появлялась в серьёзных схватках, ведь могло случиться что-то непоправимое, и мне приходилось наносить проклятия. Те, что не будут причинять боль, но и не будут давать ей возможности вновь выйти в эпицентр боя. Но однажды я не смог. Это было в Поместье Малфоев, да, именно здесь, — он слабо улыбнулся. — Никогда не забуду этого. Я тогда услышал, что к нам заявились гости. В последний же раз я слышал такие слова, когда Лавгуд попала к нам в плен. На этот раз всё было намного пугающе. «Убери свои грязные руки, ублюдок», — я услышал те слова будто в тумане. Тогда мне стало ясно. Поттер, Уизли и Грейнджер были схвачены. Сказать, что я был напуган? Отвечу честно, я был на грани сойти с ума. Сердце рвалось особенно от очередных криков Гермионы, смешанных с горькими слезами. Они собирались её пытать, я чувствовал это. Чуть позже вечером я вновь навещал Луну, рассказывал ей обо всём, что происходило вокруг, сопровождая повествования пудингом, который удавалось стаскивать у эльфов на кухне. И тогда я услышал сдавленный вопль и скрип двери. Трио было брошено в соседней камере. Дрожь разлилась по всему телу, заставляя меня подавить желание вздохнуть. «Позже разберёмся с тобой, Грязнокровка», — слова Беллатрисы растворились в воздухе. Я побледнел до кончиков пальцев. Она попыталась бы убить её, это я точно знал. Моя тётушка была одержима всем, от чего веет муками и смертью, так что даже Круцио для неё было порой маловато, она всегда придумывала разные виды изощрённых пыток. Однажды Беллатриса довела Лавгуд до такого состояния, что у бедной девочки началась паническая атака. Когда в её камеру попал лучик солнца, она подумала, что это вспышка проклятия. Мне пришлось тогда не отходить от неё в течение трёх дней, чтобы она смогла вновь спокойно дышать, пока Триса думала, что я собственноручно её пытал. В тот день я понял, почему бесстрашие – это шаг в царство Аида. У меня не было выбора, кроме как пойти к отцу, чтобы он смог оказать мне помощь. Я рассказал ему о том, что люблю Гермиону с четвёртого курса. Я бы всё отдал, чтобы увидеть это выражение, полное недоумения, — Драко усмехнулся, — минуты его раздумья были самыми мучительными. Но я твёрдо знал, что в семье Малфоев взаимоподдержка стоит всегда выше моральных убеждений. С тяжёлым вздохом, но всё же одобрением, Люциус вынес вердикт. Нарцисса на коленях просила меня не осуществлять то, чего я хотел. Но я бы непреклонен. Бесстрашен. На что только не пойдёшь ради любви, пускай и безответной… Ночь была ещё мучительнее. Необъяснимое чувство того, что ничего не выйдет, не давало быть спокойным. Пятнадцать раз я менял детали плана, мой стол был завален пергаментами со стратегией, я просчитывал каждое движение поминутно. Это состояние обычно называют затишьем перед бурей, однако в моей душе буря уже успела снести и вырвать с корнем половину мира. Всё, что так долго строилось ровными башенками в моём сердце, моментально рухнуло, обретя пепельный оттенок. Я не помню как я дожил до того момента, который грандиозно планировал. Единственное, что я не забуду, — это просьбы родителей передумать. Я шёл на серьёзнейший риск, мог лишиться всего, но я не мог иначе. Всё было так, как я и продумал: Белла заставила меня направиться в подземелье с ней, чтобы наверняка опознать трио. Так она уже проделывала с Луной, только тогда мне удалось солгать, ссылаясь на то, что пересекался с Лавгуд почти единожды. Здесь всё было иначе. Обмануть Беллатрису было почти невозможно, ведь Гермиону я знал лучше всех. Она лежала в дальнем сыром углу, её одежда местами была покрыта кровяными разводами, а волосы были серьёзно спутаны. Рон и Гарри лежали без сознания, оба со сломанными или лишь частично раненными частями тела. Беспощадно моя тётя вытащила её наружу, дёрнула за косу, чтобы та подняла голову выше. Мой адреналин был на пике, я на время забыл как дышать, говорить, лишь смотрел на её изувеченные черты лица. Мой голос задрожал, и я выдавил из себя: «Это Гермиона Грейнджер, да». Её полный надежды взгляд внезапно превратился в безжизненный. Беллатриса улыбнулась, а затем поволокла Гермиону в общий зал, пока я шёпотом произносил слова извинений. Внезапно тётушка спохватилась, не найдя ножа, который она так горячо любила, в кармане. Я понял, что это был мой шанс. Две минуты и сорок шесть секунд. Ровно столько у меня было времени, чтобы Люциус перехватил Гермиону и отнёс в безопасное место, пока я облачусь в её тело и успею переодеться. Слова Луны были правдой: волос, что лежал возле её двери, действительно оказался собственностью её подруги, так что Оборотное Зелье меня не подвело. Люциус подоспел, когда я уже полностью принял нужный облик и сменил одежду. Он подхватил Гермиону на руки, пока она всё ещё была в состоянии обморока, что улучшало ситуацию. «Ты точно уверен?» — он спросил меня с долей надежды в глазах, что я передумаю и отступлю. «Как никогда раньше», — это были мои последние слова, поставившие точку на всех сомнениях. Но то, что было далее, стало адом на Земле. Она пытала меня долго и жёстко, проклятие за проклятием: Круцио, Инкарцеро уродовали кожу и покрывали её страшнейшими ранами. Но я знал, что будет так, я был бесстрашен в тот момент, когда осознал, что эта же участь могла бы постигнуть не меня, а Гермиону. Я корчился от боли, кричал, бился в агонии, но понимал, что всё это ради Грейнджер. Я готов был отдать всё ради неё. Смех Беллатрисы постепенно заполнял Зал, превращаясь в эхо, которые казалось мне уж слишком отдалённым, всё, что было вокруг, расплывалось, превращаясь в лишь цветные пятна. Я захлёбывался в крови, забыл как дышать, но, казалось, тётушке это было лишь в радость. «Грязнокровка», — эти слова рваными ранами возникали на моей руке, пока я заполнял Поместье нечеловеческим криком, — Драко поднял рукав рубашки, чтобы указать на побелевшие шрамы, — это передалось мне на моё тело, пускай меня в нём и не было в тот момент. Так случается, когда какие-то шрамы оставляют душевную боль человеку, который находится в чужом облике. Это нас неким образом связало… Я быстро надоел Белле, именно поэтому она с задорными воплями покинула Зал, оставив меня на холодном камне в луже своей же крови. Я проснулся лишь спустя несколько дней.Я не вспомнил своего имени, не признал отца, мать. Благодаря шоку я забыл всё, что было мне дорого. Лишь твердил всё ту же фразу: «Ради неё». Больше двух дней я вновь приходил в себя, часто видел, как тихо плакала Нарцисса по ночам, сидя на краю моей кровати, — Малфой горько улыбнулся. — Гермиона явилась ко мне чуть позже. Я слышал сквозь беспокойный сон её шёпот благодарности, порой она даже говорила, что мне не следовало её спасать, ведь не стоила того. Но Грейнджер была так не права… Она стоила всех самых заветных сокровищ и неземных красот, этот мир был её недостоин. Я чувствовал её прикосновение, когда мои руки дрожали, эти тёплые ладони, которые нежно обхватывали мои пальцы. Это лечило меня. Само присутствие Гермионы заставляло меня чувствовать себя здоровым. Я проснулся, когда она вновь сидела на краю моей кровати и о чём-то шептала. Она готова была расплакаться, когда заметила, как мои веки понемногу открывались, а руки перестали дрожать. Тогда Гермиона впервые сказала, что любила меня с третьего курса или раньше, — щёки мужчины покрылись нежным румянцем. —Так вот, Скорпи, сын мой, бесстрашие напоминает то чувство, когда после нескольких бокалов огневиски тебе кажется всё нипочём и… — Драко, ну-же, он ещё ребёнок, неужели нельзя было привести тот пример, который был бы более подходящим его возрасту? — женщина с небрежно уложенной копной волос вошла в комнату, обвивая шею мужа. — Гермиона, не забывай, пареньку в этом году уже нужно отбывать в Хогвартс, так что не стоит принимать его за маленькое дитя, — усмехнулся Малфой, переводя взгляд на сына. — Да, мам, я буду таким же смелым, как и вы с папой, — он вскочил со стула, имитируя дуэль на палочках, —Стану бесстрашным гриффиндорцем!