Горькая правда

— Лежи спокойно, не хочу по сто девятой сесть. — Ты что делаешь? Вадим зажмурился до боли, до пятен надоедливых перед глазами, и моргнул несколько раз — привыкал к свету лампы. Руки Юры, маячившие перед лицом, предательски расплывались — какая неожиданность, Вадим, ты по-прежнему дальнозоркий, — с ними что-то тёмное сливалось. А сам он гордо сидел сверху, у Вадима на бёдрах. Красиво, конечно, но не в два пятьдесят три. Губы жгло холодное и влажное нечто. Вадим напряг затёкшую руку и почти бесчувственными пальцами впляпался в это самое нечто — пена. Пена для бритья. — Ты меня бреешь что ли? Боже милостивый, Юра. На дворе ночь. — Я заметил. Но усы твои ненавижу сильнее, чем люблю сон. Пойдём нормально бриться. Юра слез с него одним элегантным движением — даже ничего не отдавил. Считая всполохи перед глазами, Вадим подмял под себя обе подушки и раскинулся звёздочкой. Совсем вставать не хотелось. — Пойдём, пойдём, всё равно не отвертишься — я уже начал, они плешивые. Гадёныш. Увидеть утром понедельника на своём лице плешивые усы Вадиму абсолютно не хотелось. Возиться с ними ему, на это нужно время. А у Юры он неизменно просыпал на драгоценные полчаса-час: не критично, если питаться святым духом и ходить в джинсах и водолазке. Абсолютный кошмар, если делать зарядку, готовить завтрак, гладить рубашку с брюками. И приводить в порядок лицо. На тумбе у кровати стояло всё необходимое: и полотенце, и пена, и лосьон, и даже стаканчик с водой — Юра отлично подготовился к этому нападению. Вадим прошлёпал босыми ногами в ванную, сел на бортик и подставил лицо Юре. На растерзание. Он ополоснул бритву и, короткими и рваными движениями, своеобразно попытался проредить густые — к чести Вадима — волосы. Лезвия бритвы забивались мигом. Юра, тонкими пальцами цепко державший за подбородок, ворчал себе под нос и заставлял Вадима вертеть головой из стороны в сторону: закинь голову, подожми губы, смотри прямо. Он был сконцентрирован и внимателен — а Вадим улыбался, пытался пальцы Юры поймать зубами, прикусить. Ребячество. Но они, два сотрудника следственного комитета, стояли в ванной среди ночи и внепланово избавлялись от усов — куда тут глупее и бестолковее? Только если и впрямь убиться. Верхняя губа от боли резко онемела. В рот попала кровь. Юра насупился, словно его подозреваемый на три буквы послал, и пальцем по порезу провел. — Довертелся, Вадим Сергеевич? Закончу и заклею, пока терпи. Юра наклонился — свет стал тусклее. Осторожное прохладное дыхание коснулось ранки, в самом деле успокаивая и приглушая надоедливую боль. Для полноты картины не хватало только зелёнки: ночь, ванная, кровь и флакон антисептика. Романтика. — На мне быстро заживает. Вадим закрыл глаза, обмякая — работа научила спать даже стоя, голова трещала до страшного сильно. Легко это не замечать, пока глаза открыты. Появись в городе ещё один маньяк — они с Юрой совершенно точно свалятся от недосыпа прямо на месте преступления. Или сразу в машине конторы. — Спать хочешь? Поцелуй в лоб Вадиму понравился — горячий и ласковый. — А ты как думаешь? — Прости, ждать следующих выходных я не мог. — Скажи мне, Юра, а нельзя было… — Если бы я тебе прямо сказал, ты не стал бы меня слушать. — Потому что все говорят, что мне идёт, — Вадим приоткрыл один глаз, косясь вниз. — Шло. И я, в конце-концов, их два месяца отращивал. Юра посмотрел как-то особенно странно, брови домиком свёл и тут же рассмеялся. — Не идёт. Тебе льстили. — Жена тоже? — Она в первую очередь. Мокрым полотенцем Юра смыл с его лица остатки плотной пены и крови, собственной футболкой насухо вытер щёки. Поцеловал трепетно в уголок губ — туда, где пульсировал крошечный порез. — Вот так хорошо. Вадим справедливо счёл это моральной компенсацией: Юра всего себя через прикосновения выражал. И стыд, и довольство, и свою собственную любовь. По телу побежали мурашки, когда Юра мазанул по коже склизким холодом лосьона — он пах нежнее его собственного, слаще. А Вадим совершенно не заметил, как Юра в руки его взял. — Я тебя своим, ладно? Правда, он для чувствительной. — Нормально. Царапину не заклеивай, пусть так будет. Юра кинул полотенце в раковину. Из мыльницы подцепил вонючее хозяйственное мыло. — Оставь, я завтра утром застираю. Пойдём лучше спать. Если ты не выспишься, сбрить тебе мешки под глазами я не смогу при всём желании. — Хорошо. — Надеюсь, от твоего бритья в полуполевых условиях у меня не будет раздражения. — Я же аккуратно. — Верю. Вадим засмеялся себе под нос, взял Юру за тонкое запястье и осторожно поцеловал красноватые костяшки.