Я из страшной русской сказки

Когда в первый день никто не умирает — это нормально. Иногда дичи нужно привыкнуть к новому пастбищу или типа того. Денис и при жизни-то про охоту мало что знал, а уж после смерти учиться пришлось впопыхах, там не до хозяйских изысков. Когда во второй день весточки от Хозяина нет — Титов считает это странным. Другие мавки только плечами пожимают. Третий день — вот это уже не совсем нормально. Денис чует, — нутром чует, — что-то не так. Когда разрушается круг закономерных повседневных вещей, это очень заметно. Сестрицы, — сами просят так себя называть, — утопленницы молчат, хотя и дураку ведь понятно, что знают что-то. Дэн не выдерживает и спрашивает с них сам. — Ты что, дурной? Скоро ночь ведь, — рыжая дева волосы свои длинные по плечам пускает, грудь обнаженную прикрывает. — И что? Ночь и ночь, че такого? — Та самая ночь. — Да какая, блять, ночь? — Ночь костров, — мурлычет из камышей другой голос. — Вальпургиева ночь, — поясняет рыжая. Больше Денис от них ничего и не добился. Узнает подробнее позже от Хозяина. Макс не всегда приходит к нему сам, иногда к себе зовет. Это не голос в голове, не шепот на ветру и даже не какая-то сила земли, ноги тянущая в нужном направлении. Просто резкое понимание — вот сейчас надо. Когда никаких проблем и косяков нет, это ощущается как легкое поглаживание, будто рука хозяйская касается. — Ма-а-акс, — Дэн наскоро обтирается полотенцем, шубу свою с вешалки снимает и на плечи набрасывает, как есть, на тело голое. — М? — Максим наблюдает, взглядом скользит сверху-вниз, ухмылку хищную даже не прячет. — Уймись, ебака, — Денис для острастки кидает в него скомканное полотенце, которое, конечно же, Хозяин ловит, — Что за вальпургиева ночь? Ты поэтому не кормишь нас? Макс моргает, голову чуть набок склоняя, и во взгляде читается емкое «ты серьезно?» — Ну, что? Не вдавался я в подробности, у меня в жизни другие приоритеты. Были, — Дэн садится рядом, за талию обнимает, голову на плечо укладывает и для надежности еще и ногу на максимовы закидывает. Сейчас тепла хочется. Не духовного, а реального, ощутимого. Из воды вылезаешь дольше, чем на пять минут, холодом пробирать начинает. — Это... Праздник. Вся нечисть с округи собирается. Костры разводим, пьем, пляшем, непристойностями, — рука большая и загорелая на бедро Дениса укладывается, — Занимаемся. — Сельская дискотека, что ли? — Только с жертвоприношениями и оргией, — срывается на смех Хозяин. Денис хочет подробнее узнать, но спросить не может — поцелуем затыкают. А дальше уже как-то не до разговоров.

* * *

Язык костра небо лижет, до того высокий. Где-то в самой чаще и одновременно с этим непозволительно близко отбивают ритм барабаны и бубны заговоренные. В лес тянет просто с нечеловеческой силой. Даже думать не выходит, только одно ощущается — пора. Лес кронами деревьев шелестит, воронье на ветках глазами горящими и голодными каждый шаг привечает, и чем ближе подходишь, тем пьянее становишься. Пьянее от воздуха, свободы, какого-то необъяснимого веселья. Денису кажется, что он под наркотой. Картинка перед глазами смазанная, сколько не смаргивай — четче не становится. Силуэтов вокруг костра на поляне до того много, что с трудом удается выхватить хоть один взглядом. Дэн сглатывает слюну вязкую, башкой мотает, в себя прийти силясь, а на ухо как-то уж очень сострадательно шепчут «не сопротивляйся» и за плечо трогают. Титов отшатывается почти испуганно, — все еще как человек думает, — потому что показалось, будто вместо сапога у неизвестного копыто. Пригляделся — и правда копыта. Да уж, попил водицы из копытца. Стоять с козлоногим как-то не очень хочется, потому Денис отходит. В вгоняющий в транс ритм добавляется свирель. Она ощущается как поток легкого и прохладного воздушного бриза в жару. Может, это какие-то особенности восприятия звуков у мавок? Надо будет спросить. Вокруг костра изгибаются обнаженные девичьи тела. Все как на подбор молоды, красивы. Капли пота блестят на их коже, пламя не кусает за пятки, а движения тел до того гибки, что даже не приглядываясь сказать можно — люди на такое не способны. На секунду пламя опускается ниже, позволяя рассмотреть что-то за ним. Денис видит силуэт Хозяина и делает шаг. — Куда? — за ворот шубы цепляются, оцарапывают, — Нельзя, пока ведьмы беснуются. Поворачиваться почти не страшно. Сверху, — на две головы, не меньше, — смотрят два горящих желтых глаза. Но Денис смотрит не в глаза. Рога оленьи, ветвистые, широкие и острые венчают голову этого высокого и изможденно худого существа. Ребра не просто видно — кожа темная и лоснящаяся к ним прилипает. — Хозяйский? — не голосом человеческим, а сотней разных будто. — Да, — наконец, находится с ответом, избавляясь от желания выпустить когти и зашипеть. От существа кровью пахнет. Человеческой. — Жди, — ворот отпускают. Чего ждать не объяснили, а Титов не решился спросить. Он смотрит во все глаза, как завороженный, как становится меньше огонь. Вот конфорку словно кто-то убавил, пламя теперь не дикое и безудержное, а зверем сытым ластится, к земле, как пес, припадает. Тогда становится видно и трон, и Хозяина. Ну, как трон. Перед глазами реальность рябит, Денису кажется, что трон этот в землю корнями врастает, сотканный из веток и побегов диких растений. Приглядишься — тушки птичек трепыхаются внутри, насаженные на шипы ветвей, проливают свою кровь, не в силах ни умереть, ни вырваться. Ведьмы подходят одна за одной, целуют руки хозяйские, и Денис замечает среди этих красивых и опасных женщин знакомое лицо. Арина. Титов шипит, обнажая острые колья-зубы, — такими и глотку вспороть раз плюнуть, и кость раздробить, — и даже не реагирует на отскочившую дриаду. Рогатая и астенически худая тварь позади только покачивает головой. Они встречаются взглядами. Максим и Денис, — Хозяин и мертвец, — и ни у одного во взгляде нет ни намека на человечность. Как-то ему сказали: «отвыкай быть человеком». Видимо, пришло время. Каменный алтарь с высеченными неизвестными знаками, вязью опоясывающими сырой и, — в этом были уверены абсолютно все, —холодный камень, стоял прямо там, где еще недавно горело пламя. Лес вздохнул — вели людей. Троих. Связанных, но живых. Они еле волочили ободранные окровавленные ноги, тряслись, плакали и стенали с таким трепетным ужасом, что голод просыпался. И не у одних мавок, судя по улыбающимся зубастым рожам. Хозяин ступает на землю, — и все почтительно замирают. Он выбирает одного и укладывает брыкающееся тело на алтарь. Вместо топора сегодня кинжал с костяной рукоятью, и Денису почему-то думается, что вряд ли его кто-то, кроме Хозяина держать сможет. Плоть под лезвием древним как масло: легко металл входит, от паха до грудины в одно движение, а следом уж и кости. Сила-то приложена какая следует. Человек криком захлебывается, а следом и кровью. Глаза на лице, — застывшей маске ужаса, — стекленеют, пока Макс что-то на языке богов вырезает на коже еще не посеревшей. И этим же ножом после веревки взрезает с оставшихся двух людей. «Бегите». И ведь побежали. Туда, в темную чащу. Туда, откуда еще никто не возвращался живым. Существо рогатое пропадает сзади. Из виду и копытный пропал. И пара дриад. И волки завыли слишком уж вовремя. Волки ли? На лице Максима кровью уже подсохшей знаки начертаны, на шее и груди бусы болтаются из косточек человечьих. Чашу подносят до краев полную, Хозяин пьет неспешно и в глаза мавки своей смотрит. Денис знает — теперь можно. Алтарь все еще от крови мокрый. Макс укладывает его на лопатки в шубе этой леопардовой, — мех тут же кровью пропитывается, — штаны пижамные (в каких тонул, такие и остались, не придирайтесь, это писк моды) когтями разрывает. Денис Хозяина хорошо знает: раз нетерпеливый такой, значит, без прелюдий. Но сейчас и так хорошо. Они уже трахались недавно, уж не порвет. Голова сейчас легкая от веселья иррационального, голода и нужды. Хозяин шубу с него тоже срывает, за бедра притягивает. Денис больно проезжается лопатками по камню, пачкаясь в саже и липко красном. Титов сам ноги раздвигает, приглашая, ловит почти незаметную одобряющую ухмылку и взвывает высоко и тонко. Потому что Макс вставляет сразу и на всю длину. Когтями царапает, зализывая после, двигается размашисто и резко. Денису хорошо и плохо в одинаковой пропорции. Несмотря на темп, он чувствует каждую вену, весь рельеф распирающего изнутри члена. Поскуливает и трется о Хозяина, пачкая живот прозрачным и скользким. Руками ближе прижимает, в рот впивается поцелуем, — диким, влажным, — кровь свою и хозяйскую смешивает, смазывает знаки алые с лица Максима. Жарко. Кожа такая горячая, тронешь — и обожжешься. Скользкая. Исполосованная когтями, искусанная зубами, стертая камнем. Макс кончает внутрь, и Денис почти плачет. Одного раза мало — его на живот переворачивают и трахают прямо так, даже не прервавшись почти. Руки заламывают, удерживают за спиной, за ухом лижут и за волосы голову оттягивают. Чтобы всем было видно: и истому, и удовольствие, и боль, и слезы на лице породистом. Титов и рад бы смутиться, но ему так плохорошо, что сил нет. Каким-то чудом, не иначе, каждый толчок по простате попадает. Ноги дрожат, удовольствие почти болезненное зарядом электрическим прошивает, дышать сложно то ли из-за слез, то ли из-за руки на горле. Радует лишь то, что все делом заняты. Как Макс и говорил: кто-то пляшет, вот, ведьмы, например; кто-то пьет, как пан с братом своим Дубыней, великаном лесным; кто-то прелюбодействует — вон, волколак с дриадой, шумные такие, почти как они с Хозяином. Мавка какая-то с девой лесной за кустами спрятались, Аука, — карлик листвою покрытый, — Лихо одноглазое дразнит. Под конец Денис уже ни живой, ни мертвый. Во всех смыслах. Зато семенем мутно-белым расчерчивает камень безжизненный, всхлипывает уже, — не стонет, — и разом слабеет. В себя приходит уже у Макса на коленях. Стащил, видимо, с камня и уволок с собой. Сам на троне своем сидит и на коленях Дэна держит. Кто-то заботливо шубу на плечи накидывает, и Денис может лишь тень от рогов увидеть, но и этого достаточно. Он не мешает, когда Хозяин поймавших людей награждает, только щекой о плечо его трется.

* * *

Рассвет занимается. Усталая, но довольная нечисть подходит прощаться. Когда лохматый оборотень на колено присаживается, даже не потрудившись после девы лесной ветки да листочки березовые из шерсти вынуть, Денис не понимает, чего он ждет-то. — Руку-то подай, — рокочет на ухо голос хозяйский. Денис уже не спрашивает — вытягивает руку. Морда волчья в костяшки тычется, языком шершавым лижет. И так каждый перед уходом делает. Не руки лижет, но целует, даже не побрезговав за предыдущим. — Я теперь типа второй Хозяин или это разовая акция? — Хозяйка скорее, — Макс откровенно ехидно ржет, но поправляется, получив тычок в ребра, — Хочешь, даже корону могу слепить. — Из говна и палок? — Ну, почему же, — обиженно тянет Максим, — Из костей человеческих, чтобы все было атмосферненько так, знаешь. — Не, это какой-то перебор, — вяло отмахивается Денис, мазнув губами по чужим. — Ладно, как скажешь. Денис понял, что допустил огромную ошибку, когда полез первым целоваться, оказавшись на коленях меж ног хозяйских. Лучше бы сразу в реку свою пополз, а не короны тут всякие обсуждал. Но это уже не таким важным кажется, когда после этой дикой ночки руки Максима так аккуратно подхватывают. В кудрях его солнце путается, и Денис не может не протянуть руку, чтобы погладить, перед тем как в воду опуститься.