Часть 1
1 июля 2021 г., 10:00
Мечом учил владеть отец — Даг так и заявил; и, стиснув зубы, пригрозил, что с радостью продемонстрирует навыки всем усомнившимся. Желающих не нашлось; лишь посмеялись — кажется, одобрительно. И приняли в войско — а разве могли не принять?..
Мама, конечно, уговаривала бежать, скрыться где-нибудь в лесах, переждать войну: вся жизнь впереди, зачем идти на верную погибель? Но мог ли он оставаться в стороне, когда король нуждался в людях, худо-бедно умеющих держать меч?.. Поэтому когда постучали в их дом — он давно был готов; отцепил от плеч мамины руки, коснувшись на прощание запястий, подхватил меч и котомку с вещами — и пошёл.
Когда спросили, почему не скрылся (или пытался, но поймали?), — честно сказал про короля; и вот тогда был откровенно поднят на смех. «Да что тебе этот король, он тебя даже не заметит — и уж тем более не оценит твоей смерти!»
А Даг пожал плечами: ему не надо было, чтоб замечали и ценили. Лишь бы помочь; лишь бы на одного не самого плохого воина стало больше.
Вечером, изучая лагерь, Даг нос к носу сталкивается с королём — и сердце, кажется, хочет провалиться сквозь землю, но застревает в пятках; а он бы с радостью вместе с ним под землю провалился. Вот уж кого не ждал увидеть здесь, среди простых воинов! Неужели с проверкой заглянул?
Король, впрочем, не проверяет его готовность, не отчитывает за слегка неряшливый внешний вид — а усмехается тепло:
— Какой ты рыжий...
И сердце вмиг возвращается на место — бьющимся в два раза быстрее.
***
— Какой ты рыжий! Гриша вскидывает голову — и мужчина, стоящий на пороге кабинета, с неловкой улыбкой встрёпывает волосы: — Да уж, не с этого надо было собеседование начинать... Резюме Гриша разослал в такую кучу компаний, что сначала и не сообразил, откуда позвонили. К счастью, сказали название; да и вакансия помощника директора в его длинном списке оказалась всего одна. Струхнул малость: послал от безысходности и количества ради, даже не будучи уверенным, что справится с обязанностями; но согласился прийти на собеседование. Директор наверняка поймёт, что он никуда не годится, и отправит восвояси — бояться нечего. Думал почему-то, что директор — хмурый дяденька лет пятидесяти; и заранее обмирал от ужаса, представляя, как будет что-то невразумительно мямлить под его суровым взглядом. А тут — вон как: молодой, сразу на «ты» обращается, ещё и волосами восхищается так непосредственно... И как-то даже жаль — совсем немножко, — что шансов никаких: хотелось бы с ним поработать. Или, может, это не директор, а какой-нибудь старший его помощник?.. Да нет, обещали, что собеседовать будет лично... — Прошу прощения за фамильярность и бестактность, — мужчина садится напротив. — Я не всегда такой, уж очень цвету волос удивился. Вы, значит, Григорий? А я Владимир Дмитриевич, директор компании. Давайте для начала расскажу, чем мы занимаемся. — Ко мне можно на «ты», — робко влезает Гриша. И получает в ответ короткую, но искреннюю улыбку. Владимиру Дмитриевичу чуть больше тридцати, он то и дело машинально ерошит чёрные волосы, а на шее у него — россыпь родинок, будто ожерелье, сперва незаметных, но если приглядеться... До чего красиво! А у самого родинки ни капли не аккуратно разбросаны по всему телу: похожая россыпь на животе, а ещё на спине, на рёбрах, на лице... Гриша рассматривает Владимира Дмитриевича, слушая о компании; и даже рассказывая про недавно оконченную учёбу («Нравилось учиться? Какой предмет больше всего любил?»), невольно подмечает детали: когда сплетает пальцы — левая рука сверху; ухо, кажется, неудачно проколол — на мочке крошечный шрам; глаза одинаково карие, но всё же один темнее другого — или так падает свет?.. Обязанности оказываются не такими сложными, лишь звучат страшно; вдобавок обещают всему научить — если он, конечно, захочет пойти к ним, а не найти что-нибудь более подходящее к специальности. Но сдалась ему эта специальность — на которой и учиться-то не слишком хотел! — Честно скажу: ты мне понравился, я был бы рад с тобой работать. Но ты пока подумай; двух дней хватит? — А можно не думать, а сразу сказать «да»? — Даже так? Что ж, рад видеть тебя в наших рядах!***
— Каждого из вас я рад видеть в этих рядах. Сердце колотится: перед ними говорит речь сам король! Его почти не видно из-за чужих голов, да и страшно лезть вперёд; но Даг помнит с прошлой встречи: чёрно-седые волосы, тёмные глаза и поистине королевская осанка. И голос, голос — низкий, хрипловатый, спокойный. Ради такого короля можно умирать хоть каждый день — но пока они лишь идут и идут навстречу противнику, то ставя палатки, то вновь их собирая; и с непривычки побаливает спина: не приходилось так долго таскать котомку и меч. Но идти Даг тоже готов — как же ради короля не идти?.. Король говорит — о подступающем противнике, о захваченных землях, которые предстоит отбить, о том, что завтра они двинутся дальше и, быть может, сразятся в первой битве. И каждый из них должен стоять до конца и сражаться так, как не сражался ни разу. У Дага, не побывавшего ни в одной битве, подрагивают поджилки: это что же, завтра его могут убить?.. Нет, если потребуется — он умрёт; умрёт, защищая своего короля. Но лучше бы, конечно, умирать не пришлось. Даг сталкивается с королём утром — и король, словно не замечая, что он — всего лишь мальчишка, жалкий солдат, спрашивает: — Страшно небось — перед битвой-то? И хочется ответить: «Нет, я ничуть не боюсь, ваше величество!» — но от ужаса сводит горло; и он кивает: страшно, ещё как. А король с понимающей улыбкой сжимает плечо — всего на мгновение. И страх, пускай лишь на это самое мгновение, отступает.***
— Страшно небось? — Ещё как, — признаётся Гриша, потирая ледяные пальцы. Первый самостоятельный рабочий день, без постоянных подсказок — это вам не хухры-мухры; конечно, не какая-нибудь там первая битва, но тоже волнительно до дрожи. Владимир Дмитриевич улыбается: — Ты справишься, — и до чего у него очаровательные ямочки на щеках! — Да и я буду рядом; никто ж не сказал, что ты совсем не имеешь права за помощью обращаться. И протягивает стаканчик с кофе, который набирал в автомате; выходит, для него? Это ему директор кофе приносит, разве не наоборот надо?.. Гриша прикусывает кончик языка: верный способ унять дрожь и вернуть себя в реальность — и кивает: — Спасибо. Я постараюсь всё сделать сам. Пока подсказывали, казалось, что работа — сущая ерунда, даже задач особых нет. А как пришлось самому выпутываться, так аж голова пошла кругом: дела сыпятся одно за другим, лишь успевай всё в расписание заносить, да почту просматривать, да с документами носиться, да... чего только не! К обеденному перерыву у Гриши болят глаза, приходится часто-часто моргать и тереть веки, словно плачет; и поэтому, наверное, Владимир Дмитриевич встревоженно хмурится за своим столом — но, спасибо ему, ничего не говорит. А пообедать толком и не получается — по крайней мере, с отрывом от компьютера. Может, завтра полегче будет, приспособится хоть немного?.. В конце рабочего дня выдаются свободные полчаса — и Гриша, сделав себе кофе, обмякает на стуле. Cил только и остаётся бездумно глядеть в потолок и отпивать из стаканчика: горячо, сладко, ещё и со сливками... — А ты молодец, — хвалит Владимир Дмитриевич, и Гриша, обернувшись, ловит его тёплый взгляд. — Обычно-то у нас дни спокойнее — заметил, наверное? — это сегодня что-то разошлось. А ты ни единой подсказки не попросил, всё сам! Гриша улыбается — слабо-слабо. Это он, получается, справился с первым самостоятельным днём? Прошёл боевое крещение, так сказать?.. — Ты хорошо держишься, — кивает Владимир Дмитриевич. И, взглянув на часы, предлагает: — Подбросить до дома?***
— А ты хорошо держишься. Даг, ковыряя в миске тыквенную кашу, оборачивается — и ловит одобрительный взгляд одного из солдат, чьего имени так и не запомнил. Наверное, он прав; по крайней мере, руки почти перестали дрожать после вчерашней битвы. Вчера он лишь каким-то чудом остался жив: зарубили сражавшегося рядом, а он, отшатнувшись, отделался порезом на скуле, глубоким, но не смертельным. И противник, неловко оступившись, буквально сам напоролся на меч. Это ли не чудо?.. Отряд врага вновь отступил — но не обошлось без потерь: погибла чуть ли не треть войска. Соседей по палатке похоронили к ночи; и впервые он спал один, в небывалой роскоши. Что-то будет дальше? Одержат победу — или в последний миг переломится ход битвы? И до каких пор они будут сражаться: неужели разбитых отрядов противнику недостаточно, чтобы признать полное поражение?.. — Я был уверен, что тебя убьют в числе первых, — продолжает солдат, — а ты уже которую битву живым остаёшься. — Мне везёт, — вздыхает Даг; и несколько виновато дёргает плечом: я был бы не против, чтобы другие остались живы, но вышло как вышло. Не то чтобы его укоряют — не укоряют же, правда? — но до чего смешно и печально: сопливый мальчишка жив, а те, кто наверняка более опытен, мертвы. А солдат, почесав подбородок, с глубокомысленным видом пожимает плечами: — Везение тоже надо заслужить. Значит, ты нужен небесам, раз они тебя хранят. Если бы небеса и вправду хранили хоть кого-то — они бы вовсе не допустили войны. Кровопролития, трупы, оставшиеся без отцов дети... Кому это нужно? Кто желает людям такой судьбы? Неужто всё те же небеса?.. — Я надеюсь, что мы выйдем победителями из этой войны, — вздыхает Даг. И слизывает с ложки кашу — давно остывшую и совершенно невкусную, честно говоря.***
— Я надеюсь, мы выйдем победителями?.. Владимир Дмитриевич отрывается от монитора, непонимающе щурится — и Гриша демонстративно потрясает документами: — Я про всю эту ситуацию, с покупкой компании. Вы ведь... не будете её продавать? — Нет, что ты, — успокаивает Владимир Дмитриевич. — Мы непременно выкрутимся, компания останется моей. Не о чем переживать. Ах, если бы и правда было не о чем! Пару недель назад просматривал бухгалтерские отчёты за последние месяцы — и хмурился невольно: компания ушла в серьёзный минус, откуда средства на закупки и на выплату зарплат? А сырьё, между прочим, продолжало закупаться, и зарплаты исправно платились; только, выходит, всё это — в долг. А потом начали приходить письма: продайте, мол, компанию, выгодная сделка! И хоть Владимир Дмитриевич отмахивался, сложно было не заметить, как он мрачно кусает губы, глядя в монитор. Неужели всё куда хуже, чем кажется по бумагам? Или раньше было ничего, терпимо, а сейчас... Винил себя невольно: зачем послал резюме, зачем согласился работать, это ведь и на меня деньги тратятся! С другой стороны, Владимир Дмитриевич без него бы явно не справился — вернее, справился бы, но выглядел гораздо более помятым. А куда уж помятее: щетина, синяки под глазами, по четыре стакана кофе за день выпивает. Хоть бы наладилось, удалось для начала в ноль выйти! И Гриша, конечно, со своей стороны сделает всё возможное — хотя что может сделать необученный новичок?.. Весь день Владимир Дмитриевич сидит за компьютером: то морщится и трёт переносицу, то светлеет лицом и стучит по клавишам, то, потягиваясь, просит принести кофе — но вспоминает о нём долгие десять минут спустя. Гриша, закусив губу, предлагает перенести все его дела на завтра — и выдыхает с облегчением, когда Владимир Дмитриевич соглашается. Когда Гриша уходит домой — Владимир Дмитриевич остаётся сидеть на месте; и окно его долго-долго горит: из автобуса прекрасно видно, ни с каким другим окном не спутаешь. И когда Гриша приходит утром — Владимир Дмитриевич всё так же всматривается в монитор, разве только голову кулаком подпирает. Неужели... — Вы что же, так и сидели здесь всю ночь? Он поднимает опухшие глаза — и говорить уже ничего не надо.***
— Вы что же, сидели здесь всю ночь?.. Непростительное поведение, за такое голову снимают с плеч: кто позволил тебе, солдату, обращаться к королю? Ещё и без «ваше величество»! Но король не окидывает презрительным — или убийственным — взглядом; только подбрасывает в огонь дров. И предлагает, так и не обернувшись: — Садись, — будто по голосу узнал. Или ему неважно, кто из солдат пришёл к костру в такой час? И что остаётся, кроме как осторожно сесть рядом?.. Ночь, строго говоря, ещё не кончилась: на горизонте едва-едва светлеет. Даг всматривается в синеющее небо, обняв себя за плечи: потряхивает не то от холода (у пылающего-то костра?), не то от волнения. Зачем-то король пригласил сесть? Попросту устал от одиночества?.. А сколько часов он здесь пробыл? Видел его силуэт, когда ложился спать; и если бы не осанка, ни за что бы не подумал, что это сам король. Неужели не замёрз — пускай у костра, но ведь без движения — и не проголодался? Или, погружённый в мысли, ничего не заметил?.. А думал о чём? Хотя о чём тут думать... Потрескивает в тишине костёр. — Ты ведь совсем ещё мальчик, — голос короля негромок, словно он говорит сам с собой, — и почему не спрятался, зачем пришёл умирать?.. — Я ради вас, ваше величество! Я же не мог... в стороне!.. И не обидно, что называют мальчиком, хотя давно уже не мальчик: как отец умер, так перестал им быть. Король посмеивается: — Все вы так говорите... — Обернувшись, всматривается в лицо — и неожиданно серьёзно кивает: — Но я верю. И надеюсь, что ты выйдешь живым из этой войны. «А я надеюсь, что в ней не погибнете вы», — рвётся с губ. Но Даг, стиснув зубы, опускает голову — и обещает: — Я сделаю всё, чтобы вы победили, ваше величество. На мгновение кажется, что король касается плеча — самыми кончиками пальцев. Но зачем бы ему плеча касаться? Почудилось, должно быть, в предрассветных сумерках. — Поспал бы ещё, — шепчет король. — Сегодня наверняка столкнёмся, вновь будет битва; тебе пригодятся силы. Даг вскидывает голову: — А вы? — И прибавляет торопливо: — Ваше величество... — Не волнуйся обо мне. И не поспоришь, конечно: кто ты такой, чтобы с королём спорить?.. И, возвращаясь в палатку, Даг знает, чувствует сердцем: король никуда не ушёл, так и сидит у потрескивающего костра. И спина у него ровная-ровная — по-королевски.***
— Не волнуйся обо мне. Легко сказать! Конечно, Гриша никто, обычный сотрудник, работающий всего пару месяцев, лезть со своими волнениями не имеет права; но... да каждый бы на его месте волновался! Тем более к Владимиру Дмитриевичу весь отдел привязан, и если бы они только видели, до какого состояния он себя доводит... Но это видит лишь он — и, пускай вчерашние студенты не должны заботиться о взрослых самостоятельных людях, он всё-таки не может оставить это просто так. — Ну хоть чаю выпейте, а не... — Тогда я точно засну, — качает головой Владимир Дмитриевич. И усмехается натянуто: — Уж выдержит моё сердце бессонную ночь и пару литров кофе, не переживай. Не отберёшь ведь у него стаканчик? Да и кто ты такой, чтобы отбирать?.. Дел, к счастью, сегодня немного; будь их куча, как в первый самостоятельный день, ни за что бы не справился: голова забита волнением, где тут о делах думать? Никудышный из него помощник директора — или, наоборот, весьма хороший? Да только не входит в обязанности забота о здоровье. А чем ещё помочь, если к судорожному поиску выходов из ситуации не подпускают: не твоя, мол, головная боль?.. Впрочем, здесь он и правда бесполезен: слишком смутно представляет себе жизнь компании, чтобы толковые варианты подсказать. Только и может выполнять поручения. ...Но Владимир Дмитриевич хотя бы заказывает обед, не сплошь на кофе сидит — и то хорошо. — Вы снова задерживаетесь? — Да, посижу немного... Гриша украдкой вздыхает: опять всю ночь просидит, таращась в монитор. Но что он может сделать — и как работник, и как человек? Да ничего. Готовить не хочется, и Гриша заходит в забегаловку рядом с работой; и, ужиная вредным хотдогом, нет-нет да и посматривает в сторону офиса. Светится окно в кабинете Владимира Дмитриевича — и долго ему светиться, всю ночь напролёт, если только Владимир Дмитриевич не начнёт падать от усталости и не решит поехать-таки домой. А он не начнёт, ни за что; вот же трудоголик, много ли хороших идей придумает ватными мозгами?.. Поэтому Гриша заказывает ещё один хотдог, и картошку фри, и пару гамбургеров; и, подхватив пакет, возвращается на работу. Круглосуточных забегаловок поблизости нет; что же, голодным до самого утра сидеть?.. Когда он переступает порог кабинета, Владимир Дмитриевич удивлённо вскидывает голову: — Ты что-то забыл? — Я пришёл вам помочь, и вы меня не прогоните. А ещё я принёс еды; поешьте, пожалуйста. Владимир Дмитриевич улыбается — устало, вымотанно, но искренне. Жадно вдохнув запах, вытаскивает из пакета хотдог — и смеётся: — Не зря я тебя на работу взял, кто б ещё так... «Да любой, кто бы с вами рядом работал: вам невозможно не помогать!» — чуть-чуть не выпаливает Гриша. Но вместо этого лишь делает кофе — себе: тоже теперь всю ночь не спать. — Ты смотри, я тебя сидеть не заставляю; как поймёшь, что вырубает, — поезжай домой, я оплачу такси. Гриша потирает глаза — и качает головой: — Я буду с вами до победного конца. И кажется, что в ответ смотрят почти с благодарностью. Неужели именно такой поддержки всегда не хватало?..***
— Я буду с вами до победного конца, ваше величество! Король дёргает уголком губ — и хочется сквозь землю провалиться: думал, что прозвучит уверенно, а до чего глупы все эти надежды. Уж близок конец — и вряд ли победный: они потеряли четверть войска, ещё не меньше четверти тяжело ранено; скоро некому будет сражаться. А с войском противника так и не столкнулись, всё с отрядами да с отрядами; скольких ещё предстоит уложить, прежде чем все земли вернутся королю? Есть ли этим битвам хоть какой-то конец?.. Даг-то, конечно, сделает всё возможное — но спасёт ли это?.. — Боюсь, наш конец не будет победным, — печально улыбается король. Касается плеча — и приходится стиснуть зубы, чтобы не пискнуть позорно и не пошатнуться: ранили в прошлой битве, до сих пор ноет. — Но я рад слышать, что ты не сдаёшься. «Ни за что на свете не сдамся», — кивает Даг. Сегодня предстоит новая битва, быть может, решающая: разбить бы очередной отряд противника — и пусть наконец признает поражение! Король по этому случаю произнёс перед ними речь; но какой бы воодушевляющей она ни была, как бы ни хотелось верить его словам — измученный вид и потухшие глаза говорили, что и сам он себе не верит. Тут бы выдержать, выстоять, не сдать позиции; на какую уж победу надеяться?.. И после речи хотелось не просто глупо выкрикнуть: я буду с вами! — но и на колени упасть, чтобы король видел, как серьёзна клятва. Хорошо, наверное, что не упал: нужного впечатления это бы не произвело, лишь напомнило о тщетности. Но сдаваться всё равно нельзя, как бы ни ныло плечо, как бы ни отзывался болью шрам на скуле. Сдастся — никогда себя не простит. Если вообще будет, кого прощать. Противник, судя по всему, тоже считает битву решающей — и мечи машут перед носом, успевай уворачиваться и парировать, где уж там удары наносить. И валятся рядом люди; и только бы не оборачиваться, не смотреть, что их сразило, иначе следующим упадёшь. Даг, впрочем, кого-то да ранит; воодушевлённый — и напуганный, честно говоря, — видом чужой крови, бездумно рвётся вперёд, рубя направо и налево. И неудивительно, что сам получает удар — отточенным мечом поперёк живота. И падает, захлебнувшись болью, сражающимся под ноги. Не выползти отсюда, как ни пытайся: затопчут, смешают с грязью; но до чего умирать не хочется! Может, если свернуться в клубок, то и не достанется сильно? А как затихнет всё — ползком, ползком... Перетряхивает от попытки шевельнуться — и Даг лишь закрывает руками лицо. Глупо, наивно: толку о лице беспокоиться, когда распорот живот? Мёртвому лицо не нужно — а с такой раной он вот-вот станет мёртвым. В этот миг, к счастью, отряд противника вновь отступает — и догнать бы, добить бы, раз и навсегда одержать верх!.. Но никто не бросается в погоню. Сколько же тел остаётся лежать — и сколько из них никогда не поднимется. И он... будет среди вторых, да?.. Подошёл бы сейчас король, закрыл пальцами дрожащие веки, прошептал: «Ты сражался как герой, ты сделал всё, что мог»... Какие глупые мечты! Самое то для умирающего?.. Но... чудится, или над ним и правда склоняется король? И улыбается тенью улыбки: — Спасибо тебе. И вот теперь можно провалиться во тьму.***
— Спасибо тебе. Гриша лишь поводит плечом, отпивая из стаканчика сладкий чай: да ладно вам, какие пустяки. Хотя пустяками, конечно, это не назовёшь. Они просидели всю ночь, перерывая документы и листая сайты, они изрисовали десятки листов невообразимыми схемами, они оба едва держатся на ногах, хоть и выпили немерено кофе, — но выход всё-таки нашёлся. И нашёл его он, Гриша; подсказал в минуту озарения, захлестнувшего от полного отчаяния. И пускай выход не самый удачный, пускай Владимир Дмитриевич хмурится и чешет подбородок — вдруг сработает, вдруг им повезёт? Ну пожалуйста... — Спасибо, что помогал мне, — повторяет Владимир Дмитриевич. И вздыхает, отворачиваясь от монитора: — Но, боюсь, нас ничто не спасёт. Попросту не хватит времени подготовиться: нужно не меньше месяца, в крайнем случае — пару недель... Мы не успеем. И сладкий-сладкий чай мгновенно теряет вкус. Выходит, всё зря? А так радовался, наивный дурак: вот, помог спасти компанию!.. Ну да, какой результат могла принести идея, пришедшая в едва соображающую голову?.. — Нет, я попробую, — Владимир Дмитриевич потирает глаза, — цепляться надо и за соломинку. Но... — Я вас подвёл. Простите. И нет в этом ни капли его вины, но... словно бы мог постараться, мозгами как следует пошевелить, побольше советов найти... Эх, дурак-дурак, вчерашний студент; не такой помощник здесь нужен! А Владимир Дмитриевич притягивает к себе и обнимает; и не надо никаких слов — и без них отступают горькие мысли. И даже если они проиграют... Он будет с благодарностью вспоминать эту долгую бессонную ночь.***
— Я так подвёл вас, ваше величество... Он бредит: нет здесь никакого короля; и его здесь нет, не должно быть, он умер. Но кажется: вытащили, перевязали, отнесли в палатку; кажется: лежит в постели, всё тело горит, в горле невыносимо сухо. Кажется: где-то всё-таки есть король, и он, быть может, услышит искреннее сожаление и простит за эту глупую рану. Но пока чьи-то руки протирают лицо влажной тканью, дают напиться из кружки и меняют повязку на животе; и нет короля, нигде нет короля. Когда Даг приходит в себя, палатка оказывается пустой; и рана на животе почти не беспокоит, если не ворочаться. Кто же присматривал за ним эти долгие дни, кто о нём заботился? Должно быть, кто-то из других раненных, ни на что больше не годных... А он — на что он теперь годен? Сможет ли взять меч и встать в строй? И... и когда же следующая битва?.. Скольких убили? Сколько теперь осталось? Неужели о победном конце и помыслить нельзя, неужели король потеряет своё королевство?.. И вновь, стоит прикрыть глаза, затягивает в темноту, где нет даже снов; и до того тяжко лежать под её одеялом, но и выбраться никак не выходит. А когда наконец Даг с трудом, но просыпается — над ним склоняется король. Живой. Настоящий. Не призрак, привидевшийся в бреду, а человек. — Как ты себя чувствуешь? Король... пришёл узнать о его самочувствии? И это после того, как он... — Я подвёл вас, ваше величество, — горло повинуется с трудом. — Я... Король качает головой — за последние дни, кажется, ещё сильнее поседевшей: — Не говори глупостей, ты отлично сражался. И вообще — не говори: не трать силы, рана-то тяжёлая. — И опускается на корточки возле постели. — Может, тебя напоить? Даг только глупо хлопает глазами: король сидит перед ним на корточках, король предлагает его напоить, хотя привстань, протяни руку — и справишься без чужой помощи! Вдруг это хитрая проверка? Согласишься — не пройдёшь; казнят за неуважение к королю… Да кому нужно его проверять — и уж тем более казнить, когда он в любой момент может от раны загнуться?.. И Даг нерешительно кивает. Король ничего не говорит — лишь приподнимает его голову и подносит к губам кружку; и кажется, что не пил ничего слаще — и не только потому, что в горле пересохло. Вовсе не потому. — Сколько... погибло? — Немало, — вздыхает король. — И противник многих потерял: уже который день на горизонте ни одного отряда не видать... Даг чуть-чуть не подпрыгивает: — Так, значит, мы победили? Но король отводит глаза, будто провинившийся мальчишка; и всё обрывается внутри: может, выиграна битва, но вот война… Кто знает, сколько людей у противника? А солдаты так измотаны, их осталось так мало... — Ваше величество, если нужно, я... Но вскочить не получается, даже на бок повернуться едва выходит: от рывка темнеет в глазах и теплеет от крови повязка. Куда ему сражаться?.. — Лежи, лежи. Ты не спасёшь нас; никто не спасёт. Разве что небеса примут нашу сторону — но кто бы знал, как попросить у них помощи?.. Даг облизывает сухие губы — и выдыхает: — Мы проиграем?.. — Боюсь, что да, — кивает король. — У нас никаких шансов. Мне так жаль... «Вы не виноваты, вы сделали что могли!» Но слова так и остаются несказанными: толку от этих слов?.. И король, кончиками пальцев коснувшись его волос, выходит из палатки.***
— У нас никаких шансов. — Не будьте таким пессимистом! А вдруг получится? Самому не слишком верится — но показать это? Да ни за что! Владимир Дмитриевич, не отрываясь от монитора, дёргает уголком губ: смешно, мол, получится, ага, как же. Конкуренты не пойдут ни на какие соглашения, уж если решили купить компанию — своего добьются: это из-за них он по уши в кредитах, а прибыль который месяц меньше трат. Гриша всё это знает — но продолжает упрямо верить. Должен ведь кто-то из них быть оптимистом? И даже если битву выиграть не суждено — пускай будет ничья. Ничья — тоже хорошо; лучше разгромного проигрыша, после которого дорога одна — в петлю. Устроит ли ничья Владимира Дмитриевича? С его-то настроем — должна! А Грише... Грише без разницы. Интересно только: всех ли уволят? Ведь старые сотрудники, давно делающие своё дело, — отличные кадры, и обучать их не надо! Да и директор, знающий коллектив, лучше того, кто ни с кем не знаком. Если Владимиру Дмитриевичу предложат остаться, согласится ли он?.. — Пожалуйста, — вздыхает Гриша, — просто сделайте всё, что сможете; а там уж как получится. Вдруг небеса будут на нашей стороне?.. Владимир Дмитриевич устало качает головой: — Не верю я ни в какие небеса. И потирает шею — вроде бы машинально, но с таким видом, словно давным-давно небеса его подвели и он с тех пор зарёкся их о чём-либо просить. Гриша, мотнув головой, облизывает губы: даже если что-то такое и было, это не его дело, ни к чему лезть в чужую жизнь; и чуть-чуть не обнимает Владимира Дмитриевича — но, спохватившись: какая наглость! — лишь касается плеча. — Вы всё сможете. Я буду мысленно с вами; я специально приду пораньше, сяду под кабинетом и буду держать за вас кулачки. Владимир Дмитриевич тихо смеётся — и треплет по волосам. — Спасибо. Буду помнить, что ты рядом. Перед сном Гриша пишет ему смс: «Я в вас верю». И сразу же отключает звук, не желая видеть ответ. На такое вообще отвечать не надо — надо просто принять и позволить этой вере быть. И не хочется знать, принял он или нет.***
— Я в вас верю, — шепчет Даг. Он знает: сегодня войско идёт на последнюю битву. И хоть бы небеса оказались с ними! Жаль, он вынужден лежать в палатке. Жаль, он не может взять меч и... Поэтому он будет молиться — что ещё делать?.. Молчит природа. Молчит мир. Никто не спешит с новостями — пускай даже плохими, хоть что-нибудь да скажите!.. Даг, с трудом поднявшись, на четвереньках подползает к выходу из палатки — но лагерь, если не считать таких же раненых, пуст. Что же там, как же они?.. Он пьёт — сам, вспоминая, как поил король; касается волос, желая поймать тень его прикосновений. Что если король погиб? Что если войско разгромили, и некому было его защитить, и меч выбили из его рук?.. Даг утыкается лицом в постель — и приходит желанная темнота, и там, во сне, он почти не помнит, что где-то идёт самая последняя битва. На закате порог палатки переступают чужие люди — и Даг зажмуривает глаза, готовясь к смерти; но вместо этого заставляют подняться и кое-как, хромая и прижимая ладонь к повязке, ступать в чужой лагерь. Говорят со всех сторон: проигравшему королю отрубили голову; и хочется кричать: нет, кому угодно могли голову отрубить, только не ему! Но раз они проиграли, раз король больше не король, раз и правда кто-то выбил меч из его рук... Даг шагает, подгоняемый тычками в спину, и больше всего боится нечаянно увидеть то, что осталось от короля. А повязка под ладонью всё сильнее пропитывается кровью; и темнеет в глазах. Нет, не смог бы сражаться, никого бы не спас; рухнул бы, едва выйдя на поле боя... ...как падает сейчас, глупо споткнувшись о собственную ногу. Кажется, велят вставать; и, точно желая подбодрить, пинают под рёбра. И в спину. И даже в лицо. Руку бы лучше протянули!.. Но им, видно, вовсе не нужно, чтобы он поднялся?.. И Даг перестаёт съёживаться и цепляться за землю: пускай пинают, сколько хотят, он уже ни за что не встанет. Жаль, не смог уберечь короля. До чего же жаль. «Надеюсь, ваше величество, хоть где-то я вам действительно помогу...»***
«Хотел бы я помочь — хоть где-то!» Владимир Дмитриевич с самого утра общается с конкурентами в конференц-зале — а Гриша, как и обещал, ждёт под дверью. Кусает губы, потирает пальцы, ходит туда-сюда по коридору, стараясь быть как можно более тихим — чтоб и внимание не привлечь, и разговор подслушать. Но куда там, ни слова не разобрать! Долго они будут сидеть? Сможет ли Владимир Дмитриевич их убедить? Или им правда настолько нужна компания, что они готовы буквально на всё?.. Эх, как бы ногти от волнения под корень не сгрызть! Проходит час, полтора, два... Гриша успевает и на подоконнике посидеть, и влить в себя кофе; и уже чуть-чуть головой о стену не бьётся — когда наконец открывается дверь. В коридор выходят люди, люди, люди — сколько ж их там было?! И все улыбаются, и направляются к выходу, оживлённо переговариваясь; и сердце колотится о рёбра. Ну где же?.. Последним выходит Владимир Дмитриевич; гасит свет, запирает дверь. Улыбается: — Спасибо тебе за помощь. — П-получилось?.. — неверяще вытаращивается Гриша. А он со смехом качает головой: — Нет. Пришлось подписать бумаги о продаже компании и о моём увольнении. Сегодня после обеда передам все документы — и с завтрашнего дня я здесь чужой. А глаза горят так, словно одержал самую большую победу в своей жизни. И чему радуется? С другой стороны, не плакать же, в самом деле. — И... — Гриша ошеломлённо сглатывает, — что теперь?.. Владимир Дмитриевич распахивает коридорное окно и, по пояс высунувшись на улицу, подставляет лицо солнцу. — Теперь я, конечно же, выплачу кредиты. А там... там посмотрим. Мало разве в жизни дорог?.. Гриша обнимает себя за плечи, мнётся всего пару секунд — и выпаливает: — А можно с вами? Я хочу сказать... куда бы вы ни пошли. Владимир Дмитриевич, кажется, даже не удивляется — радуется скорее: — Как бы ни прозвучало, я рад это услышать. Пиши заявление — и я на правах пока ещё директора немедленно его подпишу. Сердце дёргается: уверен? «Уверен», — кивает себе Гриша. И как же щебечут птицы за окном. Конечно, Гриша помогает собрать нужные документы, закончить срочные дела и провести для конкурентов короткую экскурсию: не зря он пока ещё помощник директора! В кой век эта возня кажется удивительно лёгкой — неужели из-за знания, что завтра всё закончится? Или, может, просто день сегодня хороший — несмотря ни на что. На улицу они выходят вдвоём, и Владимир Дмитриевич, запрокинув голову, щурится на солнце. — Знаешь, у меня ощущение, будто мимо прошла огромная беда. Странно, конечно: что могло случиться? Но будто бы когда-то оно случилось — а теперь удачно миновало; и всё внутри ликует от знания, что обошлось. И он касается россыпи родинок на шее; и Гриша на миг вспоминает, что и когда случилось, — и дрожь пробегает по несуществующей ране на животе... Но тёплые лучи вмиг смывают тревожные воспоминания. В конце концов, что бы ни было — оно было так давно, что его можно считать глупой выдумкой. А здесь и сейчас они живы — и всё для них только-только начинается. И в этот раз он действительно помог своему королю.
