Голодные

      «... Я не поддерживаю идеи Чумного Доктора и порицаю методы их осуществления. Я хочу попросить прощения у всех пострадавших и их близких. Я приношу свои соболезнования всем людям, которые потеряли родных и друзей во время террористической деятельности Чумного Доктора. Санкт-Петербург понёс огромные потери. Это травма, шрам оставленный на лице нашего города. В моих принципах сделать все возможное, чтобы помочь ему с реабилитацией. Пётр Разумовский, также самый близкий мне человек, — Чумной Доктор, и его поступкам нет оправдания».       Телевизор слабо освещал фигуру мужчины, сидевшего в глубоком пыльном кресле. Свет от экрана словно не пытался рассеяться по холодной комнате, а только контрастно белым обозначить его силуэт. Пётр уже не знает куда обращено его внимание: пустые слова, осколками оседающими на дне лёгких, лицо Сергея, спрятанное за длинными прядями рыжих волос, его пугливый взгляд, — Чёртов трус! — ложь, адресованная все тем же зажравшимся лицемерам, которые только и ждут, чтобы ободрать с Сергея компенсации за моральный ущерб.       Разумовский знал, что люди, примкнувшие к Чумному Доктору, ещё долго не смогут забыть правду, на которую им открыли глаза. Будут ходить с адресами и лицами зажравшейся верхушки в голове, будут чесать кулаки и кусать локти. Но на помощь в побеге он не рассчитывал. Не забудут — да; продолжат, как мантру, проговаривать речи и лозунги, услышанные на улицах во время бунтов — конечно; но не помогут. Для побега нужно большое количество людей. Людей решительных. Нужно иметь продуманный план действий, планировку здания психиатрической больницы, подготовленное убежище и готовность пуститься в бега — полностью отказаться от былой рутины и окружения, перевернуть свою жизнь, отречься от прошлого. И диванные мыслители до этого не дойдут. Никогда. Никто не поможет, никому он не сдался. Для кого-то стал великомучеником, для кого-то — Иудой. И он почти ошибся.       Пётр слабо вздрогнул на звон ключей в замочной скважине, но продолжил сверлить взглядом брата на экране.       — В пятый раз поди смотришь, а? — низким голосом отзывается в коридоре Илья. Пётр на него не смотрит, ему незачем. Краем уха слышит, как Косыгин проходит вглубь комнаты, в темноте находит чайник и не с первого раза попадает вилкой в розетку.       — Ты это скоро наизусть выучишь. — говорит за его спиной Илья, и Разумовский, моментально вылезая из омута тревожных мыслей, от этих слов расслабляется, выдыхает. Есть что-то в промежуточных знакомствах, что тянет на самые сокровенные разговоры. Встречаешь человека, изливаешь ему душу, а он потом сходит на своей станции и живёт своей жизнью, а у тебя — на сердце легче и голова яснее думает. Так было рядом с Косыгиным. Илья заземлял, возвращал в настоящее, был опорой в моменты безумия, от которого кружилась голова и ломало тело, находил нужные слова, когда у Пети они застревали комом в горле. Сам Косыгин с посторонними всегда был холоден, всю жизнь говорил "только по делу" и никакого общения о погоде даже из вежливости. Но после содействию в побеге Петра из психиатрической больницы его прорвало. Конечно, рвать его начало ещё около года назад, когда Чумной доктор спалил дом семьи Ерёменко дотла, вместе с хозяевами и близким кругом "коллег" самого Николая Ерёменко.       В тот день Косыгин потерял весь план своей жизни, весь смысл своего существования. Он судорожно читал все новостные заголовки по делу, поднимал собственные записи, сопоставлял жертв со схемой участников наркооборота, бил стену до содранной на костяшках коже и просто запивал свое разочарование гранёным стаканом. Раньше у него была служба и семья. Потом от семьи остались только сожаления, днём тупой болью отдающие в висках, а ночью кошмарами срывающими дыхание. После расправы Чумного Доктора он и вовсе проваливается в сон наяву. Нет больше Тени, нет его подручных псов, нет Фотографа, нет возможности отомстить и вынести всю злобу, зревшую в нем годами. Пули, предназначенные Ерёменко, летят в воздух.       При просмотре репортажа с задержания Петра Разумовского, у Косыгина зарождается странное чувство — долг перед человеком, исполнившим его судьбу. Перед человеком, который ввёл его в транс бытовой жизни официально умершего следователя и лишил последнего плана на нее. Чумной доктор становится его новым планом, новой обсессией. Косыгин кругами ходил по комнате, в бреду обдумывая план действий. Проникновение, захват, поджог, уход со сцены, а что дальше — думать не хочется, да и некогда. Илья спал с этими мыслями, ходил с грёзами вернуть услугу. Наконец-то сделать что-то. Разумовский стал его новым смыслом. Петра надо спасать, а дальше... А что может быть дальше? Стать полноценным приспешником? Бегать за ним хвостом и ловить пули грудью, пока не сдохнешь в луже собственной крови? Косыгину подобные мысли не нравились, он скрипит зубами, смотря на чужую спину. Надо срочно сбросить Разумовского, как лишний груз, — из дурки сбежать помог и в расчёте! С глаз долой, из сердца вон! Вот только...       — Конечно, я же должен ему это из слова в слово пересказать, когда увидимся. — непонятно кому язвил Пётр: отвечал на вопрос Ильи, но угрожал Сергею. Несмотря на грозный тон, на его лице отразилась улыбка, как после удачной шутки, и Илье, к большому его удивлению, так этого не хватало. Все эти дружеские колкости и шутки, обсуждение никогда не меняющейся погоды за окном — вчера снег, сегодня снег. Хоть бы завтра не повалил — у Пети вылет в Италию. Уже несколько дней они делили старую квартиру пригорода, которая стала их общим убежищем. Они много разговаривали, потому что каждый провел слишком много времени в социальной изоляции, в одиночестве. Оба изголодались. И хоть бы в памяти остались эти несколько суток непринуждённых разговоров и близости, которую они оба не испытывали уже долгое время. С Петей было легко. Впервые за все эти годы общение с кем-то наедине в тёмной комнате не гнало адреналин до мурашек по коже, а успокаивало, снимало груз с плеч и отзывалось теплом где-то в груди. Но Петя скоро уедет, и его не удержать.       Неприятные мысли о скором возвращении в полудрёмное состояние скуки и одиночества гремели на краю подсознания, с каждой минутой раздаваясь все громче и громче. Утром вылет: Разумовского надо довезти до места, помочь с багажом и как можно быстрее попрощаться, чтобы не успела зародится надежда на разделение судьбы с Чумным Доктором — с Петром Разумовским. Шансов на это не было и быть не может: Абсентизм, в простонародье — пофигизм, Ильи не предполагает поддержки идей Чумного Доктора. Да и кто он ему? Они знакомы, они разговаривают, разбирают и собирают оружие кто быстрее, курят прямо в квартире, но планы не строят. Илья их больше не строит — у Пети лопатой греби. Но ни один не предполагает участия в них Косыгина. Но так думает только он сам.       — Ты из Петербурга в ближайшее время никуда? — задаёт вопрос Разумовский, наконец-то отводя свой взгляд от экрана.       — Нет. — сухо отвечает Илья, наливая кипяток в старую жестяную кружку. Пётр коротко кивает своим мыслям и следующими словами шокирует Косыгина до дрожи в руках и чуть пролитого на пол чая:       — Ты мне нужен. Работа в твоём стиле — бить морды и брать заложников. Платить буду.       — А огнемёты выдашь вместе со всем обмундированием? — Илье работа, причастная к Чумному Доктору, не нравилась. Если месть Ерёменко было ему делом жизни, Разумовскому — делом чести. Он действовал не из личных интересов, но, по его мнению, из интересов общества. Его деятельность была общественной, безумие Чумного Доктора охватывало весь Петербург, а совершенные дела обсуждались всей страной. Косыгин заменить его не сможет.       — Нет, дело Чумного Доктора придётся отложить. Пока... А до тех пор мне нужен человек в городе. Для защиты чести, — «Для сведения счётов» подхватывает неозвученные мысли Илья. Что ж, это меняет дело, это дарит надежду.