Часть 1
1 июля 2021 г., 16:33
Разумовский третий раз за месяц обещает себе, что накуривается в последний раз.
Отмахивается потом, конечно. К черту все эти разговоры про здоровый образ жизни, прилежную учебу и не менее прилежное поведение. К черту и репутацию, которой все равно не осталось. По крайней мере, не на этом этаже общаги, два дня назад во всех подробностях узнавшем, как хорошо его отымел Колька с факультета то ли лингвистики, то ли филологии - Разумовский только помнит, что язык у него был что надо.
У него траур. У него мужик уехал на очередной контракт. Разумовский, как преданная пассия, проплакал первую одинокую ночь и по намеченному двумя годами маршруту начал искать, кем бы эти ночи заполнить. Искать долго не было нужды, но все было не так: не тот голос, не тот запах, не те прикосновения.
Серый стоически терпел и позволял себе испытывать удовольствие от не тех рук, потому что те самые сейчас сжимают автомат в пустыне посреди жопы мира.
Терпеть надоело быстро, благо, что путь на нужный этаж в определенную комнату такой же вытоптанный, как и в место, где можно подцепить кого-нибудь на ночь.
Кто бы мог подумать, что он до этого докатится.
Местному барыге он сосал, кажется, раза три, поэтому пакетик марок выходит с приятной скидкой.
Через неделю начинается сессия: эта выделена специально для сдачи долгов тем, у кого они есть, значит, свободна, значит, можно позволить себе от души убиваться, развлекаться и делать вид, что тебя не тошнит от самого себя.
Этого белобрысого, кажется, зовут Вадик. Он старше его минимум года на три, но учатся они на одном курсе - Разумовский слышал: кажется, он сначала отслужил в армии, а только потом пошел поступать к ним на исторический. Смеется про себя, что военные, хотя и бывшие - его типаж. А еще этот военный, судя по всему, трезв и осознает, что происходит - редкость для этого места, но Серый про себя думает, что так даже лучше: хватит с него секса, обломанного из-за острого желание партнера потискаться с общажным туалетом.
Разумовский понимает, что этой ночью ему перепадет, когда вместо приветствия его тянут за растрепанные волосы.
— Специально отращиваешь, чтоб все знали, что ты пидор? — Говорит Вадик так, что Разумовский не чувствует в его словах желания оскорбить. С другой стороны, они столкнулись не в том месте, где стоило оскорбляться на гомофобию.
— Чтоб на кулак наматывать удобнее было, — Сергей пьяно ухмыляется, и Вадим намек понимает: сжимает волосы сильнее, у корней, и оттягивает, получая в ответ преувеличенно громкий для ситуации стон.
— Не брезгуешь по чужим комнатам ходить?
— Догадайся.
Так даже лучше: не придется разбираться с грязным бельем.
До комнаты они идут молча, если бы Разумовский не был навеселе, ему бы стало не по себе. Не его ведь это все: случайные связи, попытки забыться в чем-то, что временно помогает – вообще все, во что он превратился – не его. Его – это работа, учеба и возлюбленный, и от того, насколько это патетично, романтично и как у всех. Хочется то ли рассмеяться, то ли тихонько заплакать, обнимая подушку.
Правильно он сделал, что съехал со съемной квартиры.
Вадик прижимает его к стене сразу же, как только за ними закрывается дверь.
— Целуешься?
— Да.
Непривычно, когда спрашивают. Разумовскому нравится так же, как целовать сухие, обветрившиеся губы, и открывать рот, чтобы сплестись языками. Выходит даже не так пошло, как думалось им обоим, но Вадим легко компенсирует это ощутимым шлепком по заднице.
Разумовский не понимает, то ли он сам опустился на колени, то ли ему об этом недвусмысленно намекнули тяжелые руки на плечах. Вадим приспускает джинсы и выправляет член. Серый едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. А потом чувствует, как наматываются на кулак длинные патлы, и глаза закатывает уже от удовольствия. Он открывает рот, проводит языком по головке, мажет по уздечке и смотрит так, что Вадим глухо рычит, свободной рукой оттягивая за подбородок и трахая в рот до пошлого хлюпания. Отстранившись, дает продышаться и сглотнуть слюну, и продолжает, пока терпения уже не хватит смотреть на мельтешащую рыжую макушку.
— Тебя если раком поставить, за девку сойдешь.
— Ты сюда пришел с девкой ебаться?
— Нет, поставить тебя раком.
Диалог как из анекдота.
Вопреки словам, Вадим не толкает его до стоящей так удобно кровати, по которой видно, насколько адски она будет под ними скрипеть. Вместо этого он сам нагибается и лезет куда-то под нее. Разумовскому не нужно сильно напрягаться, чтобы понимать, где за неимением прикроватной тумбочки, но при наличии строгой коменды, можно хранить всякое.
— Только попробуй.
— Тебе понравится, не ссы.
Серый только закатывает глаза. Как будто хоть у одного из них есть деньги на что-то, кроме резинового члена или безвкусной пробки. Ради смеха Олег однажды купил ему пробку с лисьим хвостом, так и лежит где-то в комнате, в шкафу, среди других вещей, которые они купили «ради смеха», и Разумовский понятия не имеет, зачем таскает их за собой при каждом переезде.
Вадим кидает ему смазку, и мысли о секс-барахле улетучиваются сами собой.
— Хочу посмотреть, как ты это делаешь.
Раздеться он ему помогает: резко притягивает к себе, целует в губы между делом и рваными движениями пытается совладать с туго застегнутым ремнем. Разумовский едва успевает подумать, что Вадим совсем не похож на того, кто целуется после минета, как его ощутимо сжимают за мошонку, и думать становится тошно.
Вадим сдергивает с него брюки сразу с бельем, отшвыривает их куда-то в сторону, а самого Разумовского недвусмысленно подталкивает к постели. Роняет на живот и как с цепи срывается: шлепает и сжимает ягодицы, трется между ними членом, дразняще водит головкой у входа, но одергивает себя и отстраняется.
— Садись и готовься давай.
— Иди сюда.
Разумовский садится на кровати на колени, не глядя выдавливает смазку - чужого можно не жалеть - и подзывает Вадима к себе. Тот смотрит заинтересовано, а когда Сергей сначала вставляет в себя первый палец по фалангу, одновременно обхватывая губами его член, поднимает взгляд на потолок с осыпающейся штукатуркой и ухмыляется от удовольствия.
— Какая же ты блядь.
Палец входит глубже, Серый добавляет второй, а Вадим заставляет его сделать горловой. У Разумовского перед глазами мелькают разноцветные пятна, и кажется, что действие марок кончилось давным-давно, а все эти ощущения - непогрешимая реальность. Возможно, что так оно и есть. Особенно когда Вадим отстраняется, давая отдышаться, а потом снова валит на спину. Отводит руку Сережи и трахает пальцами сам, сразу вставляя три.
Потом - убирает, и Разумовский чувствует, как между ягодиц упирается что-то… Нет, не пробка, но не будет же Вадим трахать его резиновым членом, когда у него есть вполне приличный собственный, блестящий от слюны и смазки? Игрушка входит с легкостью, Разумовский про себя отмечает, что Вадик смазку, видимо, сам вырабатывает, раз так щедро на него тратит, а потом с изрядной долей разочарования понимает, что его, кажется, и впрямь отымеют резиновым членом.
Уверенность разрушается с первым толчком.
На Вадика смотреть не хочется, Разумовский спиной чувствует его самодовольную ухмылку, а после срывается на предательский стон, шире разводя бедра. Игрушка в нем пульсирует без какого-либо единого темпа - Вадим решил поиздеваться, но Серому так нравится даже больше.
— Я же говорил.
Хочется развернуться и дать ему в глаз, но темп ускоряется до настолько невозможного, что Серый едва успевает вдыхать между стонами и вскриками. Оттого становится невыносимее, когда Вадим достает из него игрушку, шлепает по ягодицам и вставляет член сразу на всю длину. Не церемонится: сжимает волосы Разумовского и вжимает его головой в подушку, трахает так, что плывет перед глазами, и так хорошо становится, как давно хорошо не было. Наверное, с тех пор, как Олег уехал. Разумовский пользуется этой возможностью не видеть, кто до синяков сжимает бледные бедра, чтобы представлять. Представлять его руки, его дыхание и его запах.
Блять, у него даже член такой, что хоть с линейкой измеряй и ищи отличия.
С Разумовского на сегодня довольно и слишком много, и ему хватает пары движений, чтобы испачкать спермой давно не стиранную простынь, а затем распластаться, испачкавшись в ней же, и подставиться под ускорившиеся толчки.
— Сильно будешь истерить, если внутрь?
— Вообще похуй.
Его натягивают еще несколько раз, а затем они стонут синхронно - Разумовскому многого стоит не назвать Вадима его именем. А потом он чувствует чужой язык, мажущий между ягодиц, и кажется, от того, как его там вылизывают, у него может встать еще раз.
— Душ знаешь где?
— Найду.
