Отыскать правду

Воздух, совсем недавно рябивший от напряжения, насквозь пронизан обречённостью. Потухли свечи в покоях, не в силах освещать такую правду: им уже давно ничто не освещает путь в этом мире. Морозная тишина окутала всё вокруг настолько, что слышен лишь гулкий стук сердец. Но Кёсем Султан не хотела отныне его слышать. Плотно сомкнула веки, будто то могло помочь повернуть время вспять. В который раз желала навсегда забыть грубые ласки, тяжёлые вздохи и ту нечеловеческую жадность. Правда, знала: никак не получится. Хотелось плакать, только все слёзы были выплаканы, пока он безжалостно глумился над ней. Хотелось привычно вскинуть голову, гордо уйти, словно произошедшее совсем не ранило больное сердце. Хотелось спрятать эту тайну далеко-далеко — чтобы никто не узнал, как они запятнали честь династии. Однако она, вопреки всем желаниям, отчаянно искала покой в нераскрытых объятиях. Мирясь с удушающей болью, пристроила голову у него на груди. А в голове —  бесчисленное множество причин, оправданий и ненужных мыслей. Мурад непроизвольно поглаживал матушку по спутавшимся волосам, и ей совсем не верилось, что именно он несколькими мгновениями ранее наслаждался её беспомощностью. Она до сих пор не могла верить в то, что терпеть такое отношение приходится от собственного сына. Только обида и остатки растоптанной чести гложили султаншу: она чуть приподнялась на локтях, рассеянным взором попыталась заглянуть падишаху в глаза.  Её глаза сквозили пустотой и болью, в них был немой вопрос. Он так же безмолвно ответил, и Кёсем Султан хоть заметила во взгляде его что-то лукавое, всё-таки старательно отгоняла правдивые догадки. Казалось, спустя столько времени можно было смириться, но её по-прежнему ранили его грубость и жестокий нрав. Отвращение с некоторых пор не вызывало резких приступов тошноты, однако ей всё ещё было противно от самой себя. Противно оттого, что не могла возразить, что покорно шла в эти треклятые покои, что позволяла так обращаться с собой. Только ничем не могла оправдать сильную привязанность к нему, настолько сильную, что порой ей казалось, будто без него нет и её самой. С каждым днём становилось невыносимой пыткой ждать весть от Хаджи Аги, что сын-повелитель зовёт к себе. Ведь она знала: надумывает себе, а тот и вовсе любить не умеет. На языке таяла сладость её губ, поддразнивая, но в этот раз Мурад не повёлся на поводу у искушения. Лишь погрузил нос в волнистые волосы и отметил, что никогда не делал так. Как оказалось, зря — очень приятно вдыхать её аромат. Его, впрочем, никогда не интересовали такие нежности. Ему очень важно знать: она привязалась ещё сильнее и никогда не уйдёт, не бросит его, пока сам не позволит. Ведь он, кажется, шептал в бреду ей какие-то красивые слова о любви и даже несколько раз извинялся, правда, вины никогда не чувствовал. Сегодня она совсем другая, осталась здесь, с ним, не ушла. Значит, он на правильном пути. И всё закончится совсем скоро, когда падишах, вдоволь наигравшись, сошлёт матушку в Дворец Слёз. Только Мурад по-прежнему был не уверен, что кто-то сможет её заменить. Заменить её наивно-печальный взгляд, смущённую улыбку и ту строгую надменную маску, которая неизменно надевалась прежде, чем нужно было перешагнуть порог его покоев и выйти в гарем. Она стала первой, кто не просился к нему на ложе, совсем не хотел того. Ему порядком наскучили наложницы, единственной целью которых и было провести с ним хотя бы одну ночку, а лучше — родить. Родить шехзаде — так вообще замечательно. Только падишах не хотел вспоминать её недовольное шипение, безуспешные попытки отбиться от сильных рук и первые слёзы — такие желанные. Отчего-то те воспоминания причиняли боль. Мурад нерешительно коснулся губами макушки султанши. Удивлённый своим же поведением, захотел отпрянуть. Однако она сама прижалась к нему и так уж получилось, что теперь, впервые за долгое время, лежала в его объятиях. Он обнимал её лишь раз — когда впервые взял против воли. Постарался таким образом успокоить. Правда, успокоить не получилось, Валиде Султан ушла заплаканная. С тех пор такого себе не позволял. Не мог позволить. Ведь привязываться и страдать должна была она, а не он. Она, а не он, должна была любоваться зелёными глазами; желать быть единственной в сердце; переворачивать с ног на голову покои, когда видит его с другой. Только всё запуталось настолько, что он сам невольно стал её заложником, сам не заметил, как обычное желание переросло в нечто большее. Поэтому разрывался между страхом и чувствами: страх шептал выслать матушку, чувства — прямо сейчас сказать, как есть, и никогда не отпускать. Нет, всё-таки никто не сможет заменить её. Поэтому не вышлет. Однако самого важного не скажет — ни он, ни она. Лишь уснут вместе, а утро покажет, как это называть. Пусть будет казаться, будто так и должно быть. Будто нет ничего странного в том, что они, мать и сын, пытаются отыскать правду в объятиях друг друга.