Перевёртыши

— Нет, — заупрямился Юра, — я топиться в Подмосковье после недели ливней не буду. Сдались тебе эти сборы от не пойми какой одиночницы? Отабек обиженно засопел и попытался мягко оправдаться: — У неё конёк классный. — Обосраться, — всплеснул руками Юра. Пучок кислотно-зелёных шнурков, зажатых в побелевшем кулаке, взлетел салютом, описал красивую дугу и был безжалостно вышвырнут в развёрнутую на трибунном кресле сумку. — И что нам теперь, Куршавель пропускать? У тебя и так конёк нормальный. Женщина, которая последние три года едва во вторую десятку забиралась, тебе ничем не поможет. Я тебе говорю –давай буду по-быстрому разминать прямо перед раскаткой. — Ты мне ноги ломаешь, — Отабек заглянул в чужую сумку. — Можно мне с черникой? — С черникой мой. И не ломаю, а выворачиваю. Сам же жалуешься, что на кораблике колени летят, а они так и будут, пока бёдрами помогать себе не начнёшь, слушай… Отабек с тихим вздохом и сосредоточенно сведёнными бровями пошарил в Юриной сумке, извлёк злаковый батончик с брусникой и затопал хромированными чехлами под трибуны. Мила ошарашенно моргнула ему вслед. — Слышь, Юр, — сказала она, когда пластиковые двери, ведущие из коридора на каток, захлопнулись. — Чё? — Ты и с ним себя ведёшь, как хамло? — Чё?! Тебя забыл спросить, блин. Плисецкий наклонился, чтобы зашнуроваться. Светлое каре завесило его бесстыжее лицо, и Мила подошла поближе, уже занося ладонь, чтобы дать ему подзатыльник. — Прибью, — оповестил Юра, не поднимая головы. — Ты хотя бы с ним помягче можешь, зверь? Единственный, кто тебя такого терпит, между прочим. — Да что я сказал-то?! Мила неверяще покачала головой и снова глянула в ту сторону, куда ушёл Алтын. Она в их затянувшуюся дружбу не лезла. Так у них было принято. Милка не причиняла неудобств, Плисецкий старался вести себя по-человечески, Отабек… Отабек просто был. Иногда рядом, иногда чуть дальше, но… Его переезду из Казахстана перманентно радовались не только Юра с Фельцманом. Однако видеть каменно невозмутимого, сильного Алтына таким хрупким, расстроенным, задетым тем единственным человеком, которому он доверял, на которого смотрел, как на божество, ради которого он жертвовал всем… Это было выше Милиных сил. — Чудище ты лесное, — сказала она, а Плисецкий ощерился, — опять перхоть летит. — Иди ты нахрен. Плисецкий прогрохотал ко входу на арену, вышвырнул чехлы в пластиковый короб и влетел на опустевший лёд. В детстве его было ничем не пронять. Повзрослел — стал ещё хуже. Если звёзды на утро сходились в неудачливую жопу, он превращался в сварливый и орущий сгусток разрушительной энергии. Если астрономические прогнозы шли так-сяк, то Юра был чуть менее невыносимым, но всё-таки до жути в некоторых вопросах своенравным. В общем, в каждодневном общении с ним ладилось туговато. Но Алтын-то, Алтын, на которого Фельцман то и дело спихивал переговорные задачи плисецкой направленности, получалось, терпел то же самое, безо всяких поблажек и исключений для лучшего друга? Получалось, Алтын был в самых настоящих абьюзивных отношениях. Ещё бы — на сборы с ним не едут, одного никуда не пускают, едой не делятся, в обращении не церемонятся. И это Милка видела только повседневные Юрины черты. Так и вырастают маленькие царапучие котята во взрослых противных котов, срущих по углам и сжирающих руки при попытке приблизиться. Она со вздохом разблокировала телефон. В диалоге со знакомым Костей что-то наклёвывалось, но она решила отложить. Поберечься на всякий случай. Вдруг понадобится другу — а будет занята этим, конечно, шкафообразным и сексуальным, но всё-таки далёким от идеала хоккеистом.

***

Отабека Юра перехватил, когда тот выходил из раздевалки. Сам Юра свернул наконец свою вечернюю ледовую, снова проигнорировав день железа, но клятвенно пообещав дядь Яше завтра вотпрямсутра доработать. — Бека, — позвал он. — Ты чего везде недоступен? — Батарея заряды таусылды. Отабек помахал айфоном с тёмным экраном и перехватил Юру в объятия. Сжал крепко, уткнулся носом в шею, задышал горячо. Значит, обиду не утаил. — Таусылды, — повторил Юра и пригладил ладонью бритый затылок, — я сам чуть не таусылды. — Я бы всё равно у входа подождал. — А сейчас ты куда? — Надо качалку закрыть. Сходишь со мной? Спорткомплекс к вечеру затихал и остывал, заполучая время на передышку после потного трудового дня. В большей части залов свет был уже погашен. Там стояли тишина и уют; Юра всегда хотел забежать туда, полежать на матах, глядя в тёмный высокий потолок, повисеть на подоконнике, любуясь на горящий перед ледовым проспект. — Зайдём? — предложил Отабек невозмутимо. — Даже до дома не потерпим? Юра почувствовал, как тёплая сухая ладонь легко огладила его поясницу. Он помедлил с ответом, кое-что обдумывая, и пропустил момент, когда его втянули в комнату. У Отабека была замечательная привычка — всегда проветривать помещения, где находился он сам или вместе с Юрой. Поэтому в качалке не потом воняло, а пахло июньским дождём, озоном и вечерней прохладой. Юра наклонил голову, в полутьме едва видя силуэт Отабека перед собой, то, как он тянется вперёд, чтобы пропустить распущенные волосы через пальцы, поцеловать в нос, помассировать за ушами, расслабляя. Юра довольно заурчал. — Бек, — позвал он мягко, — Бека. — М-м? — Слушай, прости за сегодня, а? — За что? — Ну, со сборами этими. И батончиком. Хочешь, накупим в следующий раз одних черничных? — С брусникой тоже неплохие, кисловатые. А сборы, я уже сам понял, совместить не получится. Всё хорошо, Юр. Выбирать между Францией и затопленным Подмосковьем не заставлю, — Отабек выдохнул смешок ему в губы. Юра задумчиво провёл пальцами вдоль бритого затылка. — Попроси Фельцмана, — сказал он. — Пригласит специалистов. Или во Франции к нам присоединятся. — С нами будет Ришо. — Он тоже бальник. Я-бальник. Куда ты денешься от хореографии? Отабек горестно вздохнул ему в шею, пустив вдоль позвоночника и по рукам толпу крупных мурашек. Хотя они и жили вместе и даже спали каждую ночь в тесную обнимку, всё равно к концу дня успевали жутко соскучиться — Фельцман выстроил их расписания так, что они могли пересечься разве что в перерыв. В каждый момент близости их било сладостным током, даже если удавалось лишь приобнять друг друга через бортик. И сейчас — Юра вдохнул полную грудь очищенного дождём воздуха, свежий запах геля для душа, косметически-сладковатый аромат средств для укладки. — Не обижаешься, то есть? — уточнил. — На что? — удивился Отабек. — На батончик? Нет, у меня тоже вкусный. Юра поцеловал его в выбритый висок.

***

Небеса были свидетелями того, что Мила очень не хотела лезть в чужие дела, тем более отношенческие, ещё и никому не раскрываемые, да к тому же между её друзьями. Никакие эпизоды извне её в это не привлекали, да и она сама изо всех сил сдерживалась — это всё же было некрасиво и неэтично. Но она была вполне себе зрячей и физически, и душевно. Любовь Отабека казалось ей яркой, как горящее среди спорткомплекса кострище, и она любовалась ею, иногда завидуя, иногда внутренне морщась от боли и переживания за чужое сердце. Это сердце было таким смелым — Отабек сам был решительным и смелым. Только отважный или сумасшедший мог бы так любить. Долго ждать, лелея, но не приукрашивая чужой образ в душе, устраивать дружбу, как в советских книжках, взращивать и мягко править чужого колкого и сложного человека, ничего взамен не требуя, лишь отдавая собственное накопленное, свои силы и свое время. Мила, разумеется, не спрашивала, но догадывалась: не Отабек стал инициатором отношений. Но Отабек отдавался им так, что воздух на катке искрил, будто у них навсегда перемкнуло электричество. Она любовалась тем, как Отабек любовался Плисецким, ежедневно сражающимся со льдом и своими программами. Это были короткие, жадные взгляды. Парни не пересекались на тренировках из предосторожности Фельцмана, и Отабек забегал только иногда; тёмными, блестящими в ярком свете прожекторов глазами он косил на силуэт Плисецкого всё время, пока был на арене. Щурился в тихом удовольствии. Мила любовалась тем, как Отабек стоял рядом с Юрой. Плисецкий перемахнул его ещё в семнадцать, и опускать гордый подбородок не любил, а Отабек стоял сбоку и вполоборота, тоже приподняв голову, но только чтобы поглядывать на Юру. Он всегда был чуть повёрнут к нему. Чтобы лучше слышать, лучше видеть. Будто никого другого больше рядом не было. Будто слушать стоило в первую очередь именно Юру (и ещё — Фельцмана), а остальные априори оказывались не так интересны и ему актуальны. Мила любовалась тем, что Отабек для Плисецкого делал. Забыла ли белобрысая мелочь бутылку с питьём, ключи, поесть, уйти с катка — Отабек оказывался рядом, чтобы помочь. Алтыну почему-то ничего было не лень и не жаль сделать для Юры. Съездить в перерыв домой за сменной формой — не проблема. Прийти поесть на трибуны на час позже, просто чтобы Юра не обедал один — тоже не вопрос. Принести воду, подать в нужный момент салфетницу, придержать за руку, чтобы Юра с комфортом надел чехлы — мелочи, на которые и внимания не стоило обращать. А уж переехать из родной страны вместе с двумя чемоданами, вышитым бабулей ковром и одним из семейных фотоальбомов, то есть окончательно и бесповоротно — и тут пожалуйте, Юрий Николаевич Плисецкий, и сверху получите спасибо просто за то, что существуете. Мила знала, что Юрка крутой. Трудяга, талантище, красавчик и просто милый кот-обормот, особенно когда устает орать и дичиться. Может, за что-то он и заслужил такой отважной и безусловной любви и привязанности, опоры и поддержки, а может, и вовсе не заслужил. Любовь — штука случайная, малопонятная, и в этом Мила убеждалась сама, с каждым днём увязая всё больше. Но она могла придумать сотню и тысячу причин и поводов для восхищения. Отабек, стало быть, тоже? Мила терялась. Плисецкий не делал в ответ ничего. Может, Отабеку хватало того, что Юра с ним был. Болтал в основном только с ним, смеялся с ним, выкладывал каждую пятую фотку в инстаграм с ним. Может, Отабек был из того рода людей, которым жизненно необходимо о ком-то заботиться, а может, Отабек просто попал в хреновы абьюзивные отношения и ему требовалась помощь. Мила проследила, как Юра оставил Отабека сидеть одного за буфетным столом, а сам ускакал, унёсся, завьюжился через порог столовой. Мила, сжав губы, поднялась и пошла следом. На других не гляделось — только на оставшийся на обратной стороне век отпечаток небрежного пучка из светлых волос, перевязанных чёрной резинкой. Одной из тех, которые в количестве двух-трёх штук всегда хранились на Отабековом запястье. Этот пучок сулил важный разговор; предвкушение сосало под ложечкой и отдавало дрожью под рёбрами. Мила осмелела после распитой в раздевалке контрабандной медовухи. — Плисецкий! — окликнула она. На неё обернулись почему-то все, шедшие через холл, кроме самого Плисецкого. Того пришлось ждать у дверей мужской уборной. Когда он соизволил оттуда вывалиться, на бегу стряхивая с рук капли и воняя пронзительно яблочным жидким мылом, Мила преградила ему путь. — Плисецкий, — сказала она. — Я, — откликнулся он, от неожиданности не успев придумать колкость. — Ты поступаешь, как мудак, — выдала Мила и схватила его за локоть. Выросший Плисецкий обалдевши молчал и маячил курносым носом где-то над макушкой. — Ты чё? — спросил он в итоге. — Отпусти, мне идти надо. — Куда? — Жрать. — То есть, тебе неинтересно знать, почему ты говнюк? — Ни разу. В прошлый раз я был мудаком, потому что ты с Коляном рассталась, а сейчас ты вон окосевшая. Тоже какая-то такая херня. Мила неодобрительно на него прищурилась и на ходу ткнула кулаком в живот. Но то ли пресс слишком затвердел, то ли она двинула слабовато — Юра даже не согнулся. — Ты Отабеку в лицо сумку швырнул, — сказала она. — Кинул его. Утром вообще забыл обнять. Что за детские обидки? — Какие обидки? — поразился Юра. — Ты, Баба, как-то всё превратно воспринимаешь. Иди борща наверни, а то Фельцман тебя в ковёр в холле закатает. Придумала тоже — среди дня бухать. — Я не бухала!.. — Тш, не ори ты! Юра злобно ощерился на проходивших мимо фигуристок из чужой группы. Те перестали хихикать и ускорились. — Не бухала я. — Ага, ну. Давай, договаривай быстрее, что тебе надо. — Ничего мне не надо, мелкое хамло. Мелкое хамло красноречиво хмыкнуло над головой и встало перед дверями буфета, сурово переплетя на груди аристократично-тонкие, бледные руки. Милка рассмотрела их, решила: не бледные. Обычные, светло-персиковые, и русых волосков на предплечьях много. Обычные руки. Жилистые. — Близких людей надо беречь, — важно сказала она. — Тебя Никифоров покусал? — Беречь, внимательно к ним относиться. А ты эгоист. — Всё, короче, проспись, а я пошёл. — Подожди! Юра нетерпеливо обернулся, уже схватившись за арку, ведущую в столовую. — Отабек сидел расстроенный. А ты с ним вот так… Милка отвернулась первая, отправилась вдоль коридора обратно к туалетам. Ей и правда следовало поплескать в лицо холодной водичкой, немного прийти в себя. Подстереть из памяти то, как Отабек с небрежно брошенной чужой сумкой на коленях поджимал в досаде губы и бездумно смотрел в тёмный экран телефона.

***

Юра перевернул на сковородке последний кабачковый оладушек и снова заглянул в духовку. Там румянились грибы. Отабек за его спиной открыл минералку — пшик! — Бека, — сказал Юра. — М? — Иди, я сам закончу. — А салат?.. — Нарежу. Перец добавлять? — Ну… Давай. — Не, вспомнил, ты же не любишь. — Я нормально. Добавляй. — Иди, иди, — махнул Юра и тут же сам отвесил мысленный подзатыльник. — Постой! Отабек не успел никуда сделать и шага и удивлённо поднял на него брови. Юра забрал у него брызгающуюся через горлышко минералку, отставил, взял его за плечи и чмокнул в губы. — Всё, отдохни, — постарался отослать он Отабека. — А, не, ещё стой. Он схватил с сушилки высокий прозрачный стакан, налил туда минералки и дал Отабеку. Тот взял. Отпил. Сказал: — Спасибо, — и уточнил: — Ты же не покупал алкоголь? Юра непонятливо нахмурился. — В смысле? Отабек пожал плечами, оглядел кухню. — Показалось. Хочешь, поужинаем где-нибудь в конце недели? — Я забронирую, — сказал Юра. — Только скажи, куда пойдём. — Да я могу и сам, — Отабек снял с его щеки листок петрушки и заправил за ухо прядь. — Ты же не любишь звонить. И когда? Тебе на этой неделе не вздохнуть. Давай я завтра в перерыв?.. — Нет, — заупрямился Юра и перехватил его запястье, прижал к груди. — Скажи, куда, я сам. Если не знаешь, то придумаю. Отабек улыбнулся, сощурил смешливо глаза. Протянул: — Жаксы-ы. И отправился в ванную, где зашуршал Потькиным наполнителем для лотка.

***

Переухаживать Отабека было сложно. Он всё делал расторопнее и ладнее, чем Юра, хотя одно из домашних обязательств он себе отбил с концами — Отабек очень не любил убирать в посудомойку посуду. Но это Юра часто делал и раньше. А теперь ломал себе голову — как Отабеку помочь. Милка жгла Юру неприветливыми, укоризненными взглядами, и он сам чувствовал, что мало уделял Беке внимания, пока носился вторую неделю от студии Барановской до катка, перекраивая произвольную, не одобренную Лилией Михайловной. К олимпийскому сезону надо было подходить во всеоружии и в полной ментальной гармонии — а Юра вот, со взмыленной жопой… Теперь и Отабек! А Отабек ходил, перехватывал у него кастрюли, забирал одежду, чтобы развесить, потому что: «Юр, у тебя же сильно сохнут руки от неё». Выведать у него ничего не получалось — он делал удивлённые глаза или успокаивающе улыбался, гладил Юру и утверждал, что всё в порядке. А потом Милка — и её разобиженные коровьи глаза… Юра едва успел забронировать столик в японском ресторане, о котором прожужжал все уши на катке Никифоров, и ухватил отличное место, на террасе, с удобными диванчиками, в зелёном уголке. Даже рубашку нагладил заранее. Отабек, правда, потом посоветовал выбрать другую и погладил её сам. А в саму пятницу Отабек зевнул, виновато улыбнулся и вытянулся, как мог, на пассажирском сидении Юриной серебристой ауди. Сказал вкрадчиво: — Может, на вынос? И разве мог Юра отказать? Ну, немного поругался. Даже не на него, а на неразумного водителя, решившего его подрезать на светофоре. Отабек быстро его успокоил на следующем, помассировав ему затылок и заднюю часть шеи. Японской ерундой, соей, рыбой и рисом пропах весь салон, и Отабеку пришлось покачиваться и зевать рядом с автомобилем, пока Юра пытался выгнать вонь руганью и ароматизатором с дамасской розой. Спокойный, как скала, ухоженный, чуть уставший и оттого ещё более волнующий, Бека перехватил Юру и увёл домой. Снова вышло так, что ухаживал он. Пока Юра матерился на Потьку, решившую подточить коготки об новый диван, он успел разложить кофейный столик в зале, переложить в тарелки еду (убирать-то её будет Юра!), зажечь свечи. — Юра, фильм? — спросил он. Вышло это у него так тягуче и влекуще, что Юра выпустил из рук мохнатую шкирку и поднялся с пола на одно колено. Отабек невозмутимо восседал на покалеченном диване. Нащёлкивал через пульт буквы — кабельным давно не пользовались. — М, — сказал Юра и облизнулся. — Давай сам. Алкоголь брать не стали — июнь подходил к концу, приближалось время сборов, и Юре ни один из тренеров спуску не давал, опасаясь то ли потери его мышц и, следовательно, прыжков, то ли его менталки, которая у Юры была, честно признаться, уже немного конченая. Юре следовало постоянно двигаться, это Фельцман понял давно. Юре следовало бросать вызовы и решаться. Иначе он становился совсем неуправляемым. Отабек Юре вызовы не бросал никогда. По крайней мере, точно не делал это сознательно. С Отабеком было вкусно и, хотя и не совсем легко, а порой очень волнительно, но всё-таки надёжно, крепко, как сам Отабек, который в своих привязанностях оказался твердокаменным. Отабек Юру ничем не испытывал сознательно прежде, но то, что происходило сейчас, Юру доводило до мандража. То ли он сходил с ума, то ли тихушничал Отабек. Тот выглядел так, как прежде, только Юре казалось, что он был чуть более отстранённый. Сидел, смотрел в экран. Уложив ноги на диван набок, ел роллы, как обычно, без палочек, облизывая от соевого соуса пальцы, но на Юру даже не косил. Ещё и фильм странный выбрал — чёрно-белый, разговорный «Малкольм и Мари». Юре не елось. Когда к середине фильма, Юрой от первого до последнего слова упущенного, еда переехала на столик, а Юра пересел ближе к Отабеку и собственнически уложил ладонь на крепкое бедро, тот вдруг снова зевнул и сказал: — Что-то я сегодня не в кондиции. И снова тягуче, но уже не волнующе. Юра вгрызся взглядом в его лицо. — Заболел? — спросил он. — Нет. Устал, наверное. Юра всё равно тронул его лоб ладонью, приложился губами — помнил ещё тот случай, когда Отабек, вдруг перенервничав, разогрелся до тридцати девяти. Но лоб был обыкновенным. Спасал прохладный питерский вечер. — Ладно, — сказал он. — Завтра, хорошо? — Отабек огладил его плечо. — Да когда захочешь. Только завтра я к Лилии в обед. Бека молча кивнул и снова отвернулся к экрану. Руку он убрал и ноги тоже отодвинул, так что между ним и Юрой снова образовался неровный разлом. Юра физически чувствовал каждый сантиметр, разделявший их, а ещё чувствовал то, что кожа Отабека его примагничивает. Его хотелось схватить, обнять и спрятать. Обласкать и отогнать все печали. Отабека сложно было вывести из себя, и, если Милка заметила его подавленность, значит, случилось что-то плохое. Может, Отабек снова хотел всё решить молча и самостоятельно, чтобы, как он выражался, не грузить Юру. Может, эта проблема была связана с Юрой. Может, этой проблемой был Юра. И то, что Отабек не захотел близости, хотя раньше трахал его в два захода даже после долгих перелётов и позволял отсасывать, когда сам руки не мог поднять от усталости, очень Юру напрягало. К концу фильма Юра себя ожидаемо накрутил и, не сдержавшись, с треском переломил в руке обе палочки. Любил Юра вымещать свою злобу на неживых предметах. Один раз так пнул с досады бортик, что сломал палец на ноге — хорошо, что было межсезонье. Но такая привычка мешала. Все эмоции у Юры были наружу. — Ты чего? — вкрадчиво спросил Отабек. — Не злись. И снова погладил по плечу. — Ты мне изменил? — выдал Юра. У Отабека смешно округлились глаза. — Юр, — предупреждающе начал он. — Что стряслось? — Просто спросил. Предположил. — Я просто устал. От вчерашнего бокса всё болит. — От бокса, — Юра фыркнул. — А должно от растяжки. — Там растягивают. Кикбоксинг же. — Ага, ну. Юра ещё посидел, нервно подёргиваясь от пристального взгляда сбоку, потом всё же сдался и сел поближе. — Бек, — сказал он серьёзно, — у тебя какие-то проблемы? — С чего ты это взял? — Отабек пригладил ему макушку с совершенно безмятежным лицом. — Нет проблем. — Тогда, может, какие-то неприятности? Мелкие фигни? Что ты, устаёшь? Я тебя чем-то обижаю? — Юр, ровно ничего не произошло, — Отабек к нему приблизился, уложил наконец колени на его бёдра, а локоть поставил на диванную спинку за его плечом. — Тогда почему ты был грустным? — Когда? — Во вторник. В столовой. Милка сказала. Отабек сосредоточенно свёл брови. Поразмыслил. — Совсем не помню, — заключил он в итоге. — Может, ей показалось? Юра шумно вздохнул. Прикрыл на мгновение глаза — ему необходимо было переключиться на режим «Отабек в порядке» и перестать выискивать в каждом повороте головы и движении брови признаки депрессии, разочарования в Юре и подобного. — Уговор помнишь? — спросил он. — Конкретно? — Если что не так — всегда говорим. Отабек ему длинно утвердительно моргнул. По большому плоскому телевизору крутились ленты титров, и Отабек совершенно спокойно на них медитировал, улёгшись на диване, пока Юра относил посуду; он думал: как ни старался, ничего он в эту неделю не изменил, несмотря на то, что порой силой у Отабека вырывал домашние дела. Пока он успевал сделать одно, Отабек подхватывал другое, и в итоге всё выходило примерно поровну. Так, наверное, и должно было быть — к тому же Отабек никогда не жаловался на то, что Юра халявил. Они стянули с себя одежду, расправили постель и залезли под одеяло. Ночи были прохладные, и из приоткрытой балконной двери доносился порывами вкусный ночной ветер. Юра молча повернулся набок. Отабек рассматривал его, раскинувшись на спине. — Ты красивый, — сказал Юра и зевнул. — Ты тоже. — Спокойной ночи? — Спокойного сна, Юр. Уже засыпая, он чувствовал, как чужая ладонь невесомо приглаживает его распущенные волосы, плечо, лопатку. Отабек тихо нежничал с ним. На первых порах этого стеснялся — потом оба привыкли и перестали скрываться; Юра рассматривал яркую, контрастную Отабекову красоту, Отабек изучал его. Так, бывало, и засыпали, забыв друг на друге руки, или, наоборот, не могли заснуть ещё долго, целуясь и обласкивая друг друга уже бесстыдно.

***

Милке ничего человеческое было не чуждо — она пробовала курить, порой пила в компании, один раз даже затянулась травкой, но ей не понравилось, как косяк ударил в горло, и больше она этим не баловалась. Она, разумеется, и матершины не боялась — тяжелее было бы её избегать, особенно тренируясь с Фельцманом, который часто мог бухнуть в диалоге с парнями тяжёлое словцо. Но Юрин мат ей резал уши. — Блять, — сказал он и с шумом затолкал пенопласт в урну, — ты мне дашь дочитать хоть раз? — Юр, ну у меня же почти такие, — Отабек стоял рядом и держал для Юры коробку из-под Garmin Fenix, — объяснить быстрее. — Сколько раз повторить, что мне надо самому почитать? Бек, отвали, в самом деле, — Юра требовательно протянул ладонь, но Алтын развернулся и пошёл чуть впереди. — Там всё равно всё непонятно, — продолжил убеждать он, держа при себе коробку. — Что ж ты примахался? — Хочу помочь. — Хочешь помочь — отстань, дай прочитать эту засратую инструкцию. Я сейчас опять херни наделаю, а потом выслушивай от тебя. Все, сука, самые умные, один я тупой. — Не тупой, просто упрямый… Парни втиснулись в узкую дверь спортзала, и Мила прошла вслед за ними. Пока укладывала сцепленные шнурками коньки в угол, огляделась. Сияющий Отабек жал к себе коробку с часами и курсировал дугами вокруг Юры, который со злости мял в руках буклет. — Смотри, в инструкции не написано, но на эту кнопку нужно нажать дважды, — сообщил Отабек и потыкал в бок часов. — Алтын, съебись в туман, ради бога, ну в самом деле… Они ушли вглубь зала, и Юра, отчаявшись отобрать свою игрушку, вышвырнул буклет и полез распутывать скакалки — это было самое нудное для него дело. Вскоре он запрыгал, разогреваясь, а Отабек упёрся бёдрами в подоконник и стал копаться в часах. Он ещё что-то пытался Юре объяснять, но тот упрямо не поворачивал голову. Подобная детская обидчивость Милу бесила. Алтын обожал технику и с выбором часов заморочился больше, чем сам Юра, который озаботился лишь расцветкой. Ему на блюдце с каёмочкой и через вежливого курьера преподнесли новую модель. Отабеку не терпелось в ней покопаться. Юре тоже. Но Юра был зол, а Отабек — невинно увлечён. За него было обидно. За то, что редкое его оживлённое настроение встречалось подобным грубым оттиском, за то, что Юра упускал блеск глаз и перезвуки увлечённого, звучавшего чуть громче, чем обычно, глубокого голоса. Плисецкий злился на него до вечера и, когда Отабек ждал его на нижних трибунах, самозабвенно тыкая в закреплённые на запястье часы с медово-жёлтым циферблатом, гордо и молча прошёл мимо. — Эй, Бека! — крикнула ему Милка от борта, завидев такую жестокость. Тот очнулся и поднял голову. — Юра ушёл, — кивнула она на выход. — А, — понял Отабек. — Спасибо. И, не говоря больше ничего, подобрал свои уже обтёртые и упакованные в пакет коньки и отправился туда же. Милка тем же вечером по сети сообщила Плисецкому, что тот — блондинистая истеричка. А сама растравливала себе душу, сидя в баре с подругами, — Плисецкий был желанной блондинистой истеричкой, которую любил и наверняка регулярно потрахивал, стараясь снизить градус напряжения, красивый, вкусно пахнущий, сильный и надёжный мужик. У самой Милы никаких мужиков, которыми можно было бы похвастаться, и не предвиделось. Плисецкому повезло иметь в себе что-то такое, что удерживало рядом Алтына. Может, просто у Алтына был комплекс неполноценности, страх перемен и одиночества, поэтому он и представить себе не мог, как это — бросить своё личное божество с садистическими наклонностями. Этот самый комплекс неполноценности частенько встречался у парней, которые раньше были презираемыми детьми; потом они воспитывали в себе чувство стиля, учились пристально за собой следить и ухаживать, подбирали идущие им стрижки и достойного партнёра, но внутри всё равно оставались робкими мальчишками. Милка вздыхала и просила подлить в розовое игристое текилы. Она была бы спутницей ничуть не хуже, а даже лучше. У неё тоже были мировые чемпионства, пьедесталы Гран-при, четверные тулуп и сальхов; она даже кошек любила. Не так фанатично, как Плисецкий, но леопардовый принт ей шёл. Ещё ей нравились психологические трюки и блоги с лайфхаками, как выстроить здоровые отношения. Она бы обеспечила комфортный эмоциональный фон, ничем лишним не нарушаемый, и вела бы своего крутого и надёжного мужика под руку по пути духовного совершенствования. Только Алтын был уже пленён, Плисецкий — избалован им лично, поскольку взращивался под его бдительным взором; а Мила с ними дружила. И с Отабеком, с которым даже иногда обнималась, обхватывая удобно невысокую ладную фигуру за твёрдые плечи. И с Юрой, который, вообще-то, и на её глазах рос от прыщавого тощего подростка до статного юноши с кошачьей грацией. Ну, и что могло быть некрасивого в зеленоглазом блондине?

***

Юра успел отдышаться, но ноги его всё равно дрожали. Он лежал на своей подушке, а Отабекова была мстительно подложена под бёдра и уже безнадёжно перепачкалась; впрочем, сам Алтын едва ли на это досадовал. Он сел рядом, оперевшись спиной о стену, снова полез копаться в Юриных часах. — Заебал, — сказал ему Юра. — Ещё нет, — ровно ответил Отабек, но улыбку не сдержал. – У меня пульс был как на кроссе. — Если ты думал, что можно полизать мне задницу и забрать часы, то ты ошибался. — Подожди, — как-то многообещающе остановил его Отабек. Тёмный член лежал головкой к Юре и мочил смазкой ткань белых трусов, выгодно оттенявших бронзовую Отабекову кожу. Юра подтянулся на дрожащих руках к нему, опустился губами и повёл вдоль. Волосы его коротко пригладили, убрали с одной стороны, заправив за ухо. На языке мешалось странное сочетание мокрой шершавой ткани и многообещающего вкуса обильного предъэякулята. Юра увлёкся, обхватывая крупную головку губами через трусы. — Круто, — сказал над головой Отабек. – Может, мне нагрудный датчик надеть? — Я тебя им придушу, — пообещал Юра. — Поляна накрыта, стынет всё, ты собираешься меня жарить или как? — Сейчас, позанимайся пока... Юра мстительно укусил его за тёмный сосок и получил в награду присвист воздуха, втянутого через зубы, и сжатые до боли волосы на затылке. Стало по-мазохистски приятно. Сосок перед глазами набух и стал напоминать переспелую черешню. Юра широко его лизнул, затем поигрался напряжённым кончиком. — Сейчас упадёт, — предупредил Отабек. — Я уже ненавижу эти часы. — Почему? Эти намного круче, чем предыдущая модель. Карты тебе, может, особо не понадобятся, но из-за широкого дисплея всё равно всё смотреть удобнее. К тому же они намного более точные. Помнишь, я говорил, что мои несколько раз сбоили, не записывали пробежки? С этими такого нет. А, вот ещё, смотри, они тебе любую высоту будут считывать. Когда поедем в Кисловодск, очень пригодится. Тут ещё есть режим для плавания... — У меня упал, — сообщил Юра. Отабек чмокнул его в лоб. — Прости, — сказал он. – Они правда крутые. — Если качественно отжаришь, то отдам на время сборов, пока твои не придут. — Я ещё не решил, какие возьму. Шестая модель, конечно, крутая, но у Гармин есть одни в плане точности замеров вне конкуренции... Юра оттянул его вымокшие от слюны и смазки боксёры и поймал губами влажный тёмный член, с причмокиванием обсосал головку, пощекотал уздечку, наделся ртом до половины. В волосы ему вплелись ласковые пальцы. Отабек всё ещё что-то говорил про часы — лекции его хватило не только на целый текущий день, но и на три предыдущие недели, начиная с того дня, когда Юра сказал, что хочет себе клёвые Гармины, как у Отабека. Отабек сообщил, что его модель уже устарела, но есть несколько новых, и он готов помочь разобраться... Юра прервал его на полуслове, пустив член в узкую глотку. Отабек выдал на выдохе: «Ха-а-а» — сил продолжать он пока не нашёл. Юра любил его болтовню, но ревновал к той технике, которой уделялось больше времени, чем ему, да и от спортивных часов его уже подташнивало. — Хочу, чтоб ты сзади, — приказал он, с громким чмоком выпустив изо рта крупный затвердевший член, — и руки заломи. Отабек, очевидно, условился с часами на спринт-забег километров на пять. Юрина задница, ещё мокрая и хлюпающая после щедрого на слюну языка, приняла в себя страховочные поллитра смазки и член в ребристом презервативе. Алтын уточнил: «Готов?» Но ответить Юра уже не успел – руки ему действительно завели за спину, рот зажали и внутри проехались так удачно с первым же толчком, что у него закатились от удовольствия глаза. Он беспомощно мычал в повлажневшую от слюны и слёз ладонь, выгибался в пояснице, подставляя задницу под резкие, практически вертикальные фрикции и таял, таял, таял... Отабек разминал его языком и пальцами так замечательно, что Юра кончал без рук. Разогнавшийся над ним Алтын вдруг заметил, как обмяк Юра, и озаботился тем, чтобы его быстрее перевернуть. Юра думал — сейчас вылижет начисто, чмокнет в бедро и упадёт рядом. Но Отабек раскинул его ноги в шпагат, уложил ладони на напрягшиеся сухожилия у промежности и загнал член снова. Юра не знал, за что хвататься — за его руки, за подушку над головой, за свои ноги, за Алтынов торс с мощным рельефным прессом, по которому катились капли пота, выгодно серебря линии, делящие кубики. Юра выстанывался до криков, запрокидывая голову и путаясь в лабиринте своих разметавшихся светлых волос. Это было именно то, что ему требовалось — грязный, влажный, грубый секс, сочетание быстрых до небрежности толчков там, глубоко и скользящих по телу, крепко держащих его горячих широких ладоней. — Ещё, — попросил Юра, когда Отабек, вжавшись в него и ухватив под коленями, отдрожал своё и отматерился себе под нос. — Бека, ну? Алтын лёг рядом на живот, повернув на Юру голову, и замер, заулыбавшись одними глазами. Ему было хорошо. — Подожди, — попросил он. — Давай, спринтер, — Юра уложил одну ступню на упругие высокие холмы его ягодиц. — Короткую откатал, время произвольной. — Ты что, совсем не выдохся? Ведь дважды кончил. — Хочу на четвереньки, — он завёл глаза к потолку, — в коленно-локтевую и чтобы ты так размеренно и жёстко... И отшлёпай. Отшлёпаешь меня? Отабек, ещё полежав и задумчиво попялив на Юру, вдруг притянул его за бедро, точным броском перевернул на живот и звонко опустил тяжёлую ладонь на подставленные ягодицы. Юра от удовольствия простонал в подушку. — Больше, — попросил он. Отабек однажды за плохое поведение уложил его поперёк коленей и по-настоящему выдрал. Юра тогда захлёбывался в слезах и криках от удовольствия — от властной руки, придерживавшей за талию, от другой ладони, широкой, жёсткой и огненно-горячей, обжигавшей ягодицы, сжимавшей их и после растиравшей. Отабек отшлёпал его тогда так, что задницу пекло, а затем, не поднимая со своих коленей, вставил по слюне два пальца и довёл до разрядки, от которой в глазах потемнело и под веками взорвались красочные салюты. Юра хотел ещё. — Я сегодня много злился, — проскулил он и прогнулся от нескольких тяжёлых шлепков подряд, — обижал тебя, прости. Отомсти, ведь можно... — Нет, — возразил Отабек, растирая оттопыренные в сумасшедшем прогибе ягодицы, — я это сделаю не чтобы наказать. Просто я люблю твой зад. Отабек довёл его до горячих эмоциональных слёз, затем развернул, и Юра обсасывал и облизывал его член, его бархатную вкусную головку, ощущал на языке, как он вытягивается и твердеет, как многообещающе тяжелеет, пачкая губы каплями густой смазки из расселины на головке. Отабек раскатал новый презерватив, поставил Юру, как он просил, на колени, опустил на локти и двигался внутри по неуспевшему высохнуть лубриканту так долго, что Юра охрип и потерял счёт времени. Он знал, на что себя обрекал. Первый раз Отабек кончал быстро и чаще Юре на высунутый язык. На второй заход член поднимался легко, и часто Юре хватало двух эрекций Отабека, чтобы насытиться и вернуться в своё человеческое, не растерявшее способность краснеть и смущаться обличие. Но после напряжённой недели ему нужно было заставить Отабека кончить трижды. На третий раз член поднимался дольше, но если у Юры получалось, то эрекция держалась тоже долго, и Бека к концу уже сам становился на себя не похож — взмокший, разрумянившийся, растрёпанный, с поплывшим взглядом. Он мешал нежности на казахском с такими грязными русскими оборотами, что Юре оставалось только нервно хихикать. Да, Юра был виноват — он по себе знал, каким чувствительным становится член после второго оргазма, а Отабек терпел, пока Юра не напрыгается на нём досыта, и только потом сдавался и, содрогаясь всем телом, выжимал из себя сперму в третий раз. — Ты охуенный, — выстонал Юра, подмахивая задницей ритмичным толчкам. — Бека-а... Прости, прости, Бека, ох, бля-а-а... — За что? — спросил Отабек, вжавшись грудью в его спину. Член зашёл так глубоко, что Юре показалось, он почувствовал его желудком. — Я мудак, — зашептал он, выворачивая шею, чтобы достать губами до чужого уха, — переборщил. Ты охуенный, когда возишься с этими прибамбасами. Когда умничаешь — тоже... Сколько пульс? Отабек сунул вперёд руку, и Юра рассмеялся. — Вот это кардио, — сказал он и хотел добавить ещё, но Отабек возобновил фрикции — раз, два, три, раз, два, три, и раз, два...

***

На сборах вся команда лихих русских получила таких сочных люлей, что Плисецкий со страху стал перекручивать тройной аксель и забил всё колено правой ноги лиловыми гематомами. Мила у Фельцмана была как любимая дочь, но почему-то и она к концу каждого дня без исключения чувствовала себя, как измочаленная бурёнка. Один Отабек отчего-то оставался свеж, бодр и стабилен. Мила ему завидовала. Просила одолжить ей Плисецкого, как кота, пожить на недельку, закалить нервы. Но Юра магию портил. — Ты не понимаешь, — говорил он ей, — его чипировали через шестую модель гармина. Отабек растягивал губы в зловещей улыбке, мягко укладывал Юре под затылок ладонь и уводил на лечение — перебитые, покалеченные сдуру перед олимпийским сезоном ноги он перевязывал, хоть и под надзором Степана Викторовича, врача сборной, но собственноручно, и порой из номера Алтына и Плисецкого доносились уж совсем жалобные Юрины вскрики. Так не повезло Миле жить через стенку — волей-неволей училась распознавать. Спустя неделю близкого соседства ей пришлось дополнять некоторые свои прежние выводы. Например, она узнала, что Отабек может сделать сложное, якобы расстроенное лицо в любой момент времени, ввести всех в заблуждение и нервяк, а на самом деле в это время думать об обыкновенных вещах вроде ужина, сырой связке в короткой, Юриной ноге или трёх камерах на новом айфоне. Она также поняла, что Юрина грубость была вовсе не грубость. По крайней мере, так её не воспринимал Отабек. Он понимал Юру на других уровнях, глубоких, будто слышал производную не языка, а Юриного котячьего сердца. И Юра сам оказался вовсе не злыднем. Хотя бы точно не по отношению к Милке, которую он, как оказалось, во многом допускал намного ближе, чем кого-либо ещё, которую по-своему защищал и даже любил. Поэтому Мила стала надевать наушники и засыпать на спине каждый раз, когда смех через стенку сменялся сдавленными хрипловатыми постанываниями либо протяжными, тоже приглушёнными, но слишком красноречивыми выдохами со спрятанным в них сладким «м-м-м». Поэтому Мила стала отводить взгляд от чужой смуглой кожи, чужих широких ладоней и чужих сильных рук. Чужие жгучие, как от пряностей, чёрные глаза тоже стали реже встречаться с её — ей было так легче, а Отабек оказался очень чутким собеседником. А в целом всё у Милы шло, как следовало. Только хоккеист Костя, не дождавшись, из переписки слился. Но сколько их ещё будет? Мила прекрасно со всем справлялась.