see u on the other side

      Возможно это судьба, случайное стечение обстоятельств или даже предназначение свыше — любой расклад не устраивают, вгоняет с тоску и уныние. С каждым днем эта грусть окутывает тебя плотнее и плотнее, проникает в кожу, колким терновником оплетает органы, въедается в артерии и вены, смешивается с кровью, становится буквально частью тебя. Границы чего-то определенного стираются — что такое хорошо? Что такое плохо? Было ли когда-то это фантомное «хорошо»?       Я обманываю только всех вокруг или себя, в том числе?       Спать становится до страшного невыносимо. Стоит только на секунду закрыть глаза — в бескрайней черной пучине всплывают только самые страшные, отвратительные картины недалекого прошлого, местами настолько реалистичные, что тело прошибает холодный пот, а разум плывет, плескается в этом немом ужасе. Повсюду кровь: алая, красная, бордовая, венозная, артериальная, любая, которая только существует. Она обволакивает мальчишку, уносит на самое дно, душит, издевается. Кислородное голодание подкидывает новые, еще более ужасные видения, и все, что остается Ацуши, это кричать истошно и отчаянно, до разодранного горла, до сорванного голоса.       Собственный крик будит, вырывает из лап ночных кошмаров, только вот ужас продолжается наяву. Тысячи голосов смешиваются в голове, сводят с ума. Среди них парень определенно может выцепить один, самый важный и желанный, тот, который больше никогда не прозвучит в реальности. С хрипотцой, грубый, периодическим сухим кашлем, тем не менее самый красивый для мальчишки. Ацуши упивается им, вслушивается в каждое слово, в каждое оскорбление и пожелание смерти, готовый соглашаться со всем, лишь бы этот голос никогда не замолкал.       Но он, как и его обладатель, покидает его.       Накаджима обреченно вздыхает и в который раз сминает покрывало — голоса замолкают, постепенно оставляя мальчика в одиночестве. Рукавом от пижамной кофты он аккуратно стирает пот с лица, взъерошивает мокрые блондинистые волосы, а позже и вовсе снимает кофту, откидывая ее в дальний угол комнаты. Его тело мокрое и липкое, хочется зайти в душ и не выходить оттуда, пока не вымоешь весь этот ужас и страх из каждой клеточки тела. Только вот душ он принимал сотни раз, раздирал кожу жесткой мочалкой, тратил тонну шампуня и мыла, а ужас оставался в нем в прежнем количестве, даже больше — рос с каждой секундой, разрастался до объёмов целый планеты, казалось, стремился до размеров вселенной. Хотелось разрезать свои кисти вдоль и поперек, вывернуть все наизнанку, прочистить серной кислотой каждую венку, каждый капилляр, лишь бы все это закончилось. Лишь бы это чувство всепоглощающей пустоты и боли не возвращалось никогда. Только вот руки Ацуши испещрены белесыми полосами, терновником оплетающим его тело, складывающимися в слова и предложения, в отчаянный крик о помощи.       «Все в порядке» — в сотый раз ответит он, на замечание о его внешнем виде.       «Я не в порядке. Мне плохо. Мне больно. Я так устал» — прошепчет он где-то в подсознании, но так и не осмелится убрать с лица натянутую улыбку.       А в Агенстве все, как обычно, поверят. Всем все равно, давно сделал вывод Ацуши, а все замечания сделаны лишь с целью повысить работоспособность его, как важного сотрудника. И вправду: отчеты долго откладываются, качество проделанной работы ухудшается, а методы выполнения заданий у добродушного паренька становятся жестче и жестче. Растерзанные тела преступников, порой разодранные в клочья, ужасали каждого работника детективного агентства. Все это наводило панику и страх среди коллег, и только Дазай ехидно улыбался, отчетливо разглядывая почерк Акутагавы в действиях Ацуши.       Мальчишка и впрямь с каждым днем все больше и больше походил на мертвого мафиози. Яркие янтарные глаза поблекли, став такими же серыми и безжизненными, как у Рюноске, больше напоминая дешевые стекляшки; худые пальцы мелко подрагивали, под глазами залегли темные синяки, кожа побледнела, а сам парень сильно исхудал. Даже его блондинистые волосы казались темнее прежнего — будто бы чернели с каждым днем. Обеспокоенная Йосано часто пыталась провести медицинский осмотр мальчишке, таскала всякие вкусности, лишь бы его накормить и не ужасаться от чудовищной худобы некогда живого и жизнерадостного Ацуши, но вся ее забота разбивалась о неизменную улыбку и бесконечное «все правда хорошо».       Образ Рюноске сильнее заседал в Ацуши, селился все глубже в его душе, но одно оставалось неизменным — улыбка. Настолько вырезанная и пришитая к бледному лицу, что при всем желании снять её у него не получится. Он улыбался всегда — когда завтракал с коллегами в их любимом кафе, когда слушал упреки Куникиды, когда писал очередные отчеты за себя и Дазай-сана, когда убивал очередного преступника. Он не хотел улыбаться. Ему было противно от своего наигранно-радостного выражения, как маска застывшего на его лице. Но его губы снова и снова растягивались в слащавой улыбке, отдающей навязчивой приторностью на кончике языка, при встрече с кем-то. Его личная эгида от раздражающих вопросов о самочувствии.       Все чаще Ацуши стал замечать, что не помнит ничего и одновременно помнит все, до мельчайших деталей. Он не мог сказать, как они победили Фукучи, как одолели Достоевского, даже не мог вспомнить ни лиц, ни имен членов «Смерти Небожителей». Лишь крупицы воспоминаний, маленькие отрывки, несовместимые друг с другом. События последних восьми месяцев были будто записаны на плохую пленку, с частично размазанными кадрами, утерянными фрагментами, с чёрным экраном на большей части хронометража. Зато он отчетливо помнил тот самый день, когда его не стало. Тяжелый бой, сильный враг, идеальная синхронизация и координация движений с тем самым, которого когда-то целовали по ночам и называли любимым. Искреннее, безграничное доверие и отчаянное «Беги, глупец!», отпечатались в воспоминаниях Ацуши навсегда. Такое не ототрешь жесткой мочалкой, такое не отпустит, изрежься ты хоть с ног до головы, выпусти из себя всю кровь, переломай все кости и собери заново. Это что-то, что станет частью тебя, отпечатается перманентным болевым ощущением в районе грудной клетки (сердца, как утверждал сам Ацуши, у него нет, оно было растерзано так же, как тельце любимого мафиози и закопано на два метра под землю, все рядом с тем же человеком), там, где по идее, должно биться и пульсировать сердце. Только вот приложи руку — не слышно ни биения, ни пульса, ощущается только зияющая пустота.       Ацуши ворочается, сминая покрывало, и приподнимается с насквозь мокрой постели. Плетётся в сторону ванной, по пути задевая журнальный столик, с которого с пронзительным грохотом падает фигурка тигра — подарок Акутагавы на его день рождения. Яркий свет ламп слепит раздраженно морщащегося мальчика, который вслепую двигается в сторону умывальника. Холодная вода бодрит, приводит в чувство, разграничивает реальность и глупые выдумки. Дышать становится легче.       С протяжным стоном парень опускается на холодную плитку, облокачиваясь на ванну.       Боже, он так устал.       В голове целый рой из мыслей, отдаленно напоминающих что-то целостное. Зацепиться хотя бы за одну не получается — мысль ускользает от него, подобно всему дорогому в его жизни. Впервые в жизни ему так сильно хочется расплакаться.       Среди жужжания бесконечного потока мыслей Ацуши цепляется за грубый тембр голоса, звучащий в его голове. Снова. Парень сильно зажмуривает глаза, сосредотачиваясь на голосе, пытаясь расслышать каждую фразу, каждый звук, каждый вздох. Ощущает теплую ладонь на своем затылке, скользящую вниз, тонкими пальцами очерчивающую рельеф скулы и острого носика, направляясь к губам. — «Я рядом.» — Рюноске! — крик, полный радости и волнения, эхом отражается о кафель, раздается во всей квартире. Ацуши тянет свои руки вперёд, пытаясь ухватиться за Акутагаву, и с нетерпением приоткрывает глаза. — «Не открывай.» — Рюноске закрывает глаза второй ладонью, ласково поглаживая лицо парня. Его руки горячие, почти что огненные, приносящие спокойствие и умиротворение.       Акутагава наклоняется и целует парня в лоб, поглаживает скулы, расцеловывает каждую веснушку. С глаз Ацуши начинают капать слезы — Рюноске сцеловывает и их, плавно приближаясь к губам. Горячее дыхание опаляет уста Накаджимы, по всему телу бегут мурашки — все это настолько космическое, нереальное и желанное, что мальчику хочется разрыдаться еще сильнее. — «Мой милый тигр, послушай, — Акутагава шепчет в губы Ацуши, периодически целуя, — ты должен меня отпустить.»       Дыхание парня сбивается. Как он может говорить такую чушь? — Аку, что… — Ацуши пытается возразить, но его прерывает настойчивый поцелуй. В горле першит от горечи, которой он пропитан, от чего парню хочется хорошенько прокашляться и сплюнуть, лишь бы не чувствовать этот противный привкус. Такое ощущение, будто с ним прощаются. — «Я люблю тебя.» — Аку!       Ацуши распахивает глаза и видит перед собой лишь пустую ванную комнату. Он один. Не было никакого Рюноске, как не было и горячих поцелуев и ласковых прикосновений. Ничего этого нет и никогда не будет.       Вся его любовь, надежды, мечты и стремления были накрыты белой тряпкой, забиты гвоздями в деревянный ящик и зарыты под двух метровый слой земли. Вероятно, и сам Ацуши был зарыт с ними, а то, что сейчас гуляет по поверхности — пустая оболочка, отголосок недосягаемого прошлого. — Аку, пожалуйста… Вернись ко мне…