я б себя убил

everyone wants to be ur sun, but not me.

i want to be ur moon, so i can light up ur

darkest hour, when ur sun isn't around.

пятница, 22:35

На крыше высокого здания перед Яку раскидывается панорамный вид города. Мориске усталыми глазами смотрит на ночное небо и бесконечные вереницы звёзд. Прохладный воздух приносит еле ощутимый аромат цветущей сакуры. Значит, в Токио пришла весна. В одной из квартир этого здания располагается типография, рядом находится федеральное шоссе, да и завывающий ветер здесь не редкость. Поэтому до Яку изредка долетают голоса находящихся снизу людей, шум проезжающих машин и звуки кипящего жизнью города. Стоя на самом краю, он понимает, что не хочет делать это в подобной какофонии. Ему не остаётся ничего другого, кроме как надеть наушники, в которых звучит слащавая попса, хотя совсем недавно эта попса уносила Яку в страну грёз, а ночное небо согревало душу. Но сейчас тело немеет от холода, парень не может унять дрожь в ногах; ступни покалывает, словно им не терпится спрыгнуть: как же легко отсюда упасть. Не высоко ли он забрался? Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, но значит ли это, что я снова увижу тебя, снова услышу твой голос, впервые поцелую и скажу заветное «люблю»? Покажешь ли ты мне снова красоту мира под другим углом? Точно космическая пыль вьюжит в его голове, пока он пытается подавить подступающий к горлу ком. Так сильно хочется заплакать, но, кажется, больше нечем: всё выплакано. Что же видел перед смертью ты? — Пора, — шепчет Яку сам себе, но всё же не решается прыгнуть в объятья зияющей бездны. Тем временем, в ночном полумраке тихо скрипит металлическая дверь, и высокая фигура выходит на крышу. Рвущий ветер бьёт в лицо: покурить сегодня не получится. Лев лишь стискивает полупустую пачку сигарет в руке и хмурится, ненароком замечая чужой силуэт у самого края. В кромешной темноте может почудиться всё, что угодно. Но чем дольше юноша всматривается, тем чётче становится тень волнения в его глазах. Что он делает? Неужели… Прежде чем Лев срывается с места, швыряя смятую пачку сигарет куда-то в сторону, мир вокруг на секунду замирает. В эту самую секунду ему кажется, что смерть, ничего не спрашивая, незаметно подкрадывается на цыпочках и в следующий миг исчезает вместе с чужой жизнью в руках. Но этого не происходит. Потому что Лев оказывается подле Яку раньше, чем бездна забирает того без предупреждения. Сильная рука внезапно хватает Мориске за бумажное запястье и тянет к себе. Вихрем оборачиваясь, Яку успевает лишь вздрогнуть и принять обескураженный вид; тело непроизвольно следует за чужой рукой. На короткий миг их взгляды встречаются, и внутри Льва что-то шевелится. Какое-то ранее неведомое чувство поселяется в трепещущей груди — ощущение нехватки кислорода; покалывание в животе, точно порхание бабочек. Внезапный порыв ветра подхватывает стоящие в глазах Яку слёзы, унося их капельки прочь. Странно очарованный картиной, представшей его взору, Лев теряет счёт времени — ему хочется запечатлеть этот момент. Но вот они с грохотом свалились на пол, и его грудную клетку вместе с позвоночником пронзила тупая боль. Наушники слетели с Яку и теперь валяются где-то неподалёку, а ему повезло приземлиться на парня, чьи изумрудные глаза уставились на него в недоумении с нескрываемым интересом. Тёплое дыхание некоторое время обжигало кожу Мориске. Она всегда холодная. Впрочем, Яку рассматривает того не дольше пары секунд и молниеносно подрывается с места, не обращая внимания на саднящую боль в колене. — Какого чёрта ты творишь? — с неким укором цедит сквозь зубы, не отрывая глаз от распластавшегося на бетонном полу Льва; Яку становится похож на крепость изо льда и стекла, неприступную и одновременно хрупкую. — Какого чёрта я… — эхом отзывается парень, пока смысл слов Яку медленно, но верно доходит до него, — Какого чёрта ты творишь?! Жить надоело? — ему кажется, что он кричит в пустоту, и что его голос эхом раздаётся по безлюдной крыше. Лев пытается приподняться на локтях, но тут же шумно валится обратно, издавая болезненный стон: на голых локтях краснеют, почти кровоточат, свежие ссадины. Он медленно поднимается с пола на ватных ногах, параллельно отряхиваясь от пыли. Кажется, тело вот-вот развалится. И это из-за какого-то падения? — Тебе-то что? Может я вообще не за этим пришёл, — ага, а за чем тогда, проносится в голове Яку, — Чёрт, моя форма, — он якобы только сейчас замечает ободранную штанину и стряхивает с неё пыль; благодаря Льву он больше ничего не порвал и не замарал. — Не за этим? На фейерверки, что ли, пришёл посмотреть? — уже тише спрашивает Лев, больше шутя, нежели пытаясь выяснить правду: всё и без этого ясно; про себя же он отмечает, что Яку крошечный ребёнок, который поместится в грудном кармашке его футболки. — А сам-то? — Яку наклоняется, чтобы подобрать наушники: на них пара царапин, но вроде ничего критичиного. Лев слишком высокий, настолько высокий, что Яку в ночном полумраке приходится задирать голову и щуриться, дабы разглядеть его лицо, на котором Мориске замечает тень смущения при встречном вопросе, — Ха, тоже на фейерверки, что ли, пришёл посмотреть? — ухмыляется он, — Забей, мне всё равно, я не лезу в личную жизнь других, в отличие от тебя, — повесив наушники на шею, он медленным шагом направляется к двери, рассекая ночной воздух. Смогу ли я когда-нибудь улыбаться, просто потому что на улице хорошая погода? Даже мёртвый всё равно заставляешь меня скучать по тебе. — Обязательно идти за мной? — неожиданно задаёт вопрос Яку, пока они вдвоём бесшумно спускаются по лестнице. — Я иду не за тобой, а на улицу, — звучит не очень убедительно, поэтому Лев добавляет, — Лифт не работает, ты сам видел. В такой тишине им кажется, что они могут слышать чужое сердцебиение, но это всего лишь их собственное, учащенное, неприятно давящее на мозг и пульсирующее по всему телу дрожью. Молчание напрягает. Обоим не даёт покоя нескончаемый поток мыслей: он мешается, теснится, несётся в неудержимом вихре, так и не находя выход. — Самоубийцы — слабые люди, — изрекает Лев, останавливаясь за несколько шагов до выхода, — С одной стороны, мы должны признавать страдания, которые толкают их на этот шаг, с другой — они будто птицы в клетке, наедине со своими мыслями, запутались в них и не видят, что решение всегда есть, единственное — путь к решению может быть сложным. Но пока одни всячески цепляются за жизнь, противостоя бедам, печалям и трудностям, другие так запросто пренебрегают ей. Разве это правильно? Жизнь никогда не была лёгкой, в таком случае жить было бы слишком скучно. Когда возведённые стены перестают защищать от эмоций, которые испытывает ноющее сердце, люди начинают искать другой способ выражения. Может, стоит снести стены и разделить это бремя с кем-нибудь? — Лев хотел бы держать язык за зубами, хотел бы забрать свои слова обратно, перемотать время назад и заставить себя молчать. Но вот он бросил спасательный круг. Достигнет ли тот своей цели, и какая реакция последует? Неизвестно. Яку молча слушает, а тело невольно сжимается. У него перехватывает дыхание: в лёгких кончается кислород. Он не оборачивается, но затылком чувствует взгляд Льва. От его слов дрожит нагой нерв, заставляя лишь безжалостно метаться, утопая в потоке мыслей. Мориске останавливается. И вместе с ним останавливается жизнь. Всё, о чём он думал, размышлял, словно по щелчку пальцев рухнуло. Действительно. Что же он пытался сделать там, на крыше? А главное — зачем? — Но если ты действительно пришёл посмотреть на фейерверки, то… это здорово, — нелепо добавляет Лев, — Ну, пока? — Яку продолжает стоять к нему спиной и молчать, — Пока. Мориске решает наконец обернуться: он видит широкую спину парня; Лев немного сутулится и, кажется, прихрамывает. Скоро он скроется за углом. — Что за… — хочет возмутиться он вслух, но внезапно ночное небо загорается огнями ослепительных фейерверков, чьи разноцветные искры после взрыва медленно падают на землю. Этот великан серьёзно приходил посмотреть на фейерверки? Яку чувствует, как на его губах появляется тусклая улыбка, а взгляд становится туманнее. Он больше не вздрагивает от неожиданных взрывов, лишь глядит восторженно. От слов Льва ему не стало легче, однако невидимые руки, сдавливающие всё это время его горло и высасывающие остатки памяти и здравого смысла, растворились в ночном воздухе, были подхвачены прохладным ветром и унесены вместе с лепестками спелой вишни. До него, кажется, дошло, какую ужасную ошибку он чуть не совершил. Чувствуя бешеный ритм сердца и приятную дрожь в душе, Яку прикладывает руку к пульсирующей груди, ещё немного смотрит на мерцающие огоньки и после возвращается домой пешком. Их история закончится вместе с весной, что однажды пришла в Токио. По крайней мере, так думает Яку. Фукунага Шохей (23:58): ты как? Яку Мориске (00:00): отвали СТЕРЕТЬ Яку Мориске (00:00): я в порядке СТЕРЕТЬ Фукунага Шохей (00:01): спокойной ночи

год спустя, понедельник, 6:45

Утренний свет окрашивает стены его спальни в сливочный оттенок. Цветущая за открытым окном сакура источает еле ощутимый аромат. Значит, в Токио пришла весна. Рука невольно сжимает прохладную простынь, а открытые глаза смотрят в потолок. Звук машин за окном приводит Яку в чувства, заставляя сесть на кровати и нашарить пальцами телефон. 6:50. За последний год изменилось всё и ровным счётом ничего. Яку теперь третьегодка, на носу выпускные экзамены. Происходит привычная смена приоритетов, цели сменяют одна другую, башенка из ценностей рушится и собирается вновь, словно это партия настольной игры дженга. С Фукунагой у них всё ещё натянутые отношения (так думает только Яку). Хоть он и был их общим другом, боль, заключившая в себе образ дорогого человека, которая должна быть у них одна на двоих — разная. Он стоит на балконе, держась за железные поручни и наслаждаясь утренней прохладой. Из-за ветра Яку жмурится и с закрытыми глазами чувствует, как чужая рука касается его запястья; тёплое дыхание вновь обжигает вечно холодную кожу, и в темноте сомкнутых глаз возникает образ: изумрудные огоньки в полумраке ночи и светлые волосы, что отдают серебром в свете луны. Он вспомнил об этом спустя год? Скорее он и не забывал. Что касается Льва… Перемены в его жизни случаются ежесекундно, если не чаще. К концу подходит первый год в старшей школе. Не то чтобы он считал это знаменательным событием. Вовсе нет. Всего лишь очередной учебный год, высасывающий из него все жизненные соки. Поистине знаменательное событие в этом году — поездка в Китай на летних каникулах, которую он запланировал со старшей сестрой. Но сейчас ему приходится тихо сидеть на уроке японской литературы и гадать, что он съел на завтрак и завтракал ли он вообще, ибо в животе урчит так, словно там поселился оголодавший морж. К чёрту следующий урок, думает Лев, я хочу есть. Под ним слегка скрипят качели детской площадки, в руке он держит почти пустую банку колы, купленную в уличном автомате. Голод, конечно, не утоляет, но жажду — на все сто. Неподалёку есть одно кафе, в котором подают очень вкусные, а главное сытные дораяки. Весна приходит для Льва неожиданно. Он шагает вниз по улице и видит те же парки, сады, аллеи, скверы, которые встречаются ему на пути чуть ли не каждый день. Но что-то всё равно кажется ему другим. Словно кто-то достиг глубин его памяти и заменил отпечатавшуюся привычную картинку на новую, незнакомую. Лев замирает перед входом в кафе и долго изучает своё отражение в одном из окон, пока не замечает в нём помимо своего силуэта розовое пятно. Он медленно оборачивается и видит цветущую сакуру, любование которой для Льва сродни медитации; он лишь улыбается уголками рта. На самом деле весна пришла в его сердце гораздо раньше, в миг, когда город источал тот же аромат сакуры, а в воздухе, на тонких крыльях, порхала любовь. С тех пор весна всегда с ним, под кожей: бьёт мощным водопадом по венам, качая кровь и заставляя сердце биться, душу цвести, а благие намерения — распускаться. Ветер дует с новой силой, и пара лепестков сакуры падает наземь. Улыбка на лице Льва блекнет: прекрасное не вечно, а жизнь быстротечна и хрупка. Тихо звенит дверной колокольчик. Девушка за стойкой бросает на парня взгляд и кивает в качестве приветствия. Лев ненароком изучает обстановку: цветовая палитра в основном состоит из коричневого и белого оттенков; тихо играет музыка, маленькие уютные столики с отделкой под дерево стоят у окон, освещаемые первыми лучами весеннего солнца; повсюду запах свежей выпечки, которая хранится в старинном ореховом буфете за стойкой — там-то он и видит свои любимые медовые блинчики. — Здравствуйте, могу я сделать заказ на вынос? — он облокачивается на стойку локтем, подпирая подбородок ладонью, и приветливо улыбается. Несколько секунд девушка словно витает в облаках, затем запоздало вздрагивает и, растягивая губы в улыбке, отвечает: «Конечно, я вас слушаю». А затем — удивительное происшествие: когда заказ был сделан, Лев облокотился уже спиной и принялся разглядывать настенные картины, в терпеливом ожидании. Последние свеженькие дораяки уже раскупили, поэтому девушка попросила подождать: новые будут готовы через минут двадцать. Его взгляд бессмысленно метался с картины на картину, пока не столкнулся с чужими, но до боли знакомыми глазами, которые по-детски любопытно и удивленно разглядывали Льва уже несколько минут: возле самого дальнего столика у большого окна, из которого видно почти всю улицу, стоял Яку с подносом в руках и рюкзаком на спине. К слову, он не прогуливал. Он лишь собирался перекусить сэндвичами с чаем.