Бродящий по мирам

      С резким треском вспыхивает очередная спичка. Леголас склоняет голову набок, глядя с детским любопытством, но мысли не о том — ином, бесконечно далеком, и ужасающе путанным в своей сложности. Рвется хриплый смешок; спичка гаснет, а порыв колючего ветра расцарапывает кожу.       Волосы падают на лицо, неряшливой паутиной рассыпаются по плечам, в глаза лезут. Леголас кривится, накручивая прядь на палец и дергает. Глухая вспышка боли вызывает улыбку, спутывает и без того рваные мысли. Спичек больше нет, и Леголас знает, что ему не убежать. Нет пути назад, не спрятаться, не выбраться.       Он рассеянно думает, что, пожалуй, в его мыслях роится чересчур много... лишнего. К чему бежать, если выбор сделан? Первые капли дождя, холодного, смурного, как и каждое мгновение этой проклятой осени, стеклянными осколками режут кожу, вспарывают и будто с кровью мешаются.       Глупости, — думает Леголас. — Дождь — не лед; у ворона два крыла.       В груди мерзко свербит оглушающее ощущение всепоглощающей пустоты, будто и душа где-то не здесь — ужасно далеко зарыта под землей и утоплена в вязких болотах чего-то скрипуче старого. Он поднимает голову, гордо вздергивая подбородок, кусает губы и вновь падает.       Долгое мгновение он барахтается, не в силах всплыть, захлебывается в черных водах памяти; он умоляет, путая слова, разбудить, когда все закончится, освобождая от жадных лап кошмара, но пролетает секундой хрипло хохоча белоголовый сип, и Леголас слабо улыбается, не помня сказанных в лихорадке сна, но единственных правдивых слов. Он справляется.       В себя Леголас приходит в постели. Такое случается. Изредка он очнуться может средь червонного золота тронного зала, порою — задыхаясь в гуле высоких луговых трав, случалось — и в темноте подземелий, остро разящих гнилью, старостью да обреченной скорбью. Леголас не знает этого мира, не желая запоминать, выстраивая четкие рамки правил — его мир иной, черный и ледяной.       Его мир — жалящая ярость, огненное бешенство и пьянящая ненависть. Ярость осыпается разбитым хрусталем воздушных замков и светлых мечт, бешенство догорает, виновато потухая сожженной спичкой, и Леголас раз за разом падает в незнакомую темноту, отчаянно цепляясь за оставшиеся в другой жизни полевые травы, ломая ногти, раздирая в кровь ладони, — кровь в свете полной Луны кажется причудливо черной, и уместно болезненно вписывается в его рушащееся мироздание, — и глотает яд смешливой ненависти, что может лишь вывести, но никогда — исчезнуть.       Ему больно, но Леголас знает, что все в порядке. Мир плюется пламенем, шипит и трещит по швам — его идеальная иллюзия бродит на краю падения, того и грозя прахом рассыпаться, и сколько бы уродлива она не была, Леголас не готов потерять еще и ее, — когда является тот, кто всегда был всему виной.       У него яркие глаза, цвета, который не играет смысла, морозные прикосновения и едкие слова, остро отдающие на вкус чароитовой горечью аконита. Леголас уверен, что должен называть его отцом, но семья из них выходит дурная.       Слово «семья» пусто и глухо, а значит бессмысленно; Леголасу ничего не стоит забыть его, заплутав в кобальтовых топях глаз того, кого скорее назовет «королем», нежели отцом. Тени лунной полночи змеятся бумслангами в его взоре, шипят насмешливо, переливаясь погасшими топазами звезд. Леголас уверен, что идет ко дну.       Лед трескается под его ногами, но Леголас идет, медленно, каждый шаг печатая — он не проиграет, ведь умереть не должен. Смотрит в ответ зло, скалится в кровавой улыбке, давя дурноту — соленый вкус собственной крови во рту значит слишком многое из того, что он посмел позабыть, наплевав на порядки, правила и призрачную нравственность, в которую никогда не верил. Лед расползается черными шрамами, мир вокруг гаснет — чернота поглощает и небо, и воздух, и ветер, и его надежды.       Тот, кого Леголас все же называет отцом, лишь оттого, что так куда забавнее и больнее, идет навстречу. Всегда чересчур далеки и излишне близки, — Леголас мечется меж тем, называть ли то своим величайшим даром иль худшим проклятьем.       Отец напротив — гремит небо, пеплом шелестит жалкая убогость иллюзии, что Леголас уже и не старается поддерживать. Его мир теряет смысл, а значит в очередной раз должен быть уничтожен — переписан. Отцу нет места ни в одном из его миров — Леголас щерится, сжимает пальцы в кулаки и сужает глаза. Им не следует встречаться, но у ворона два крыла, и вечность держится на равновесии.       В глазах отца, цвет которых вновь не имеет значения — Леголас видит лишь ржавую сталь клинка, оскверненного кровью, жадный интерес пастыря и темное пламя ненависти. Пожалуй, ему нет места в мире отцовском. Но миры сталкиваются и им приходится вспомнить о существовании друг друга.       Леголас уверен, что это воспоминание звучит как больной хруст разорванных картин и терпкая горечь невысказанных упреков и разочарований. Он прислушивается: его собственная ненависть горит ровно, правильно.       Он не знает, что должно быть сказано, пусть и может догадаться, что должен сказать. Когда сталкиваются миры — переплетаются правила, изменяются рамки, и это порядком раздражает. Ярость перетекает в вымеренное презрение — это не его, отцовское; гнев сменяется циничным интересом, и лишь ненависть находит родной, единый отклик.       Леголас думает, что, быть может, слово «семья» заключается в том, чтобы разделять между собой нечто отвратительное с приятными улыбками на безмятежных масках.       — Я вас ненавижу, — скучающе произносит он.       Лед покрывается позолотой тронного зала, — Леголас знает, что это не его иллюзия и видеть он это не желает, но все же уступает, — пусть они оба все еще в мгновение оттого, чтобы утонуть в студеном омуте морозов. Леголас предпочитает не помнить, что ныне — осень, блуждая в весенней стуже.       — У ворона должно быть два крыла, — кивает отец, чьим именем, пожалуй, можно было бы обратить в прах, потерянный в оттепели каждый из тысячи Леголасовых миров, которых нет. — Быть может, имеет смысл попытаться когда-нибудь позже.       Леголас кивает. Они столкнутся вновь — когда-нибудь позже, и он мечтает надеяться, что кому-нибудь из них двоих к тому времени наскучит и ненависть, и сожженные спички, и жизнь.       Леголас вынужден признать, что продолжать быть — было бы довольно тоскливо, если бы показательное золото, равнодушие и хладнокровие порою не сжигали его мир, заставляя вновь падать. Быть может, имеет смысл, если когда-нибудь он падет, умрет и осознает наконец, что мертв был уже довольно давно — с первой иллюзии и того дня, когда цвет отцовских глаз потерял смысл.