хочешь потрогать — трогай, ай, увы, я голограмма.
Сергей глупо ухмыляется, глядя на своё отражение в панорамном окне. Подумать только, гений, миллиардер,
плейбой и филантроп может откинуться от передоза прямо в своём офисе.
— Вот до чего ты меня довел, Волче, — лизергиновая кислота на вкус горькая, — а ведь обещал всегда оберегать, — от неё немеет язык.
Так иногда бывает с людьми: они теряют работу и подсаживаются на иглу, от них уходит партнер, но приходит опиумная зависимость. У Разумовского всё начиналось куда более прозаично: алпразолам при панических атаках, сертралин перед сном, а потом Олег ушёл, и стало темно. Единственная ниточка, связывающая его с этим миром, заставляющая оставаться в сознании, вдруг оборвалась. Зато появился Марк, который научил рыжеволосого лечить депрессию психоделиками, а ещё употреблять всякую другую дрянь — просто ради кайфа.
Всё что мы видим — реальность. Неизменная. Подсознательное — глубоко. Почти недосягаемо. Но спустя двадцать минут кислота начинает действовать, мягко плавить пространство вокруг. Сергей закрывает глаза, откидывает голову назад и поправляет исхудавшими пальцами прилипшие к лицу пряди волос.
— Знаешь, ты мог бы не приходить каждый раз, — он пялится в белый потолок, который для него играет разными красками, — я бы тогда слез с наркотиков, стал бы снова появляться на публике.
Олег слушает его. Внимательно. Стоит у двери в своём несменно чёрном костюме — одежде, в которой Серёжа видел его
живым в последний раз.
— Кому я теперь нужен? Ты только представь себе заголовки: «Что случилось с Сергеем Разумовским? Затяжная депрессия или наркозависимость?». Умереть можно от смеха.
— Я не заставлял тебя делать этот выбор. Ты сам всё решил, — голос Олега звучит жёстко, буквально режет стальными ножами по барабанным перепонкам.
— Не заставлял? Да ты мне его не оставил! Когда ушёл в армию, когда перестал отвечать на письма, когда умер…
— Серый, я не просил тебя заниматься саморазрушением, — с плеча рыжего спадает футболка Олега, обнажая побледневшую, почти прозрачную кожу, — и я очень хочу, чтоб ты с этим завязал.
Сергей машет рукой в воздухе, будто его окружают надоедливые мухи и впервые осмеливается посмотреть на Волкова:
— Я, блять, пытаюсь спасти себя, а не разрушить, — он начинает медленно приближаться к Олегу и переходит на шёпот, — если бы тебя можно было вернуть, я бы сжёг к чертям весь Петербург.
Сергей прикасается к щекам Волкова, начинает мягко их поглаживать, но в глаза не смотрит — боится утонуть.
— Я не вывожу, Олег. Без тебя страшно и холодно. Я ведь даже работать могу только после пары дорожек амфетамина, потому что чувствую твоё присутствие.
— Серёжа, тебе нужно лечиться, — голос резко становится очень мягким, — прошу, ради меня, обратись к специалисту. Иначе ты угробишь себя к тридцати годам.
— И пусть! Зато я окажусь рядом с тобой. Смогу сказать все то, на что не решался при жизни. Расскажу о том, как люблю тебя, как трудно было жить без твоего присутствия, как твой уход доломал меня до конца.
— Я знаю, Серый, знаю. Когда я умирал... у меня на языке вертелось только твоё имя. Я помню, что просил не сообщать тебе о своей смерти, не посылать похоронку в Петербург. Но я оказался слабее системы. Прости меня за это.
Олег успокаивает его, крепко прижимает к себе. Серёжа тянется за его поцелуем и Волков послушно обхватывает его щёки холодными руками. Но рыжий знает — у его любимого руки всегда были горячими.
