Яд

Генри сглотнул, и по глотке будто прополз острый нож. Или яд, едкий, жгучий, поглощающий все живое, отдавая это точно в раскрытые объятия Странника. Эдвард… Нет, Огонь… Огонь смотрел прямо на него, сквозь череп и мозг, и Генри не сомневался, что тот сейчас читал его мысли. Всегда получалось, получиться и сейчас, без сомнений. Может, он сейчас думал о том, что все получилось без помех, гладко. Огонь положил ладонь на щеку Генри так аккуратно и почти невесомо, словно прикасался к сгоревшему бутону розы, лепестки которого могут осыпаться в любой момент. И Генри почувствовал, как его тело рассыпается в пепел и улетает вместе с ветром, и, поддавшись порыву, вжался щекой в ладонь, показывая, что он хочет, он готов, он ждет. То, что сейчас происходило в полумраке комнаты, было максимально неправильным, перевернутым с ног на голову и вывернутым наизнанку. — Не смогу долго, больно, — поморщился Огонь. Генри окинул взглядом его взмокший лоб, отметил тяжёлое дыхание. И его одолело отчаяние. Столько дней хранили силы, ещё дольше уговаривали Эдварда, и ради чего? Ради пары минут? — Н-но мы же только что закончили, не говори, что тебя не хватит хотя бы на пять минут, я же… — Генри пришлось замолчать, когда Огонь накрыл его губы пальцем. Тогда на глазах навернулись какие-то непонятные, несправедливые слёзы. — Пожалуйста, — выдохнул Генри, зажмуриваясь. Флакон с ядом разбился, а смертоносная жидкость разлетелась во все стороны, осыпаясь искрами, оседая на губах, даруя ощущение ожога, обугливающейся плоти и яркое чувство жизни, приходящее только во время оглушительной боли. Через ожог, проникая в самые нервы, стекая по венам, в грудную клетку перетекла знакомая до искр в глазах горячая тяжесть, которая тут же растаяла. Генри открыл глаза только тогда, когда яд испарился. Эдвард смотрел на него тяжелым, обвиняющим взглядом. Генри понимал его. Он бы тоже злился, если бы его тело использовали как сосуд. В этот момент Генри понял, что использовать своего родного брата для подобных целей — огромная ошибка. Какое-то время Эдвард просто моргал, а затем резко подобрался, убрал руку с лица Генри и вдохнул — глубоко и судорожно, словно вот-вот начнет орать на Генри, называя его идиотом, эгоистом и просто-напросто сумасшедшим. Вместо этого он прикоснулся самыми подушечками пальцев к своим влажным, розовым губам. — Отвратительно, — медленно прошипел Эдвард и вытер рот рукавом. — Просто омерзительно. Вы спятили. Может, ты не чувствуешь, но у тебя сейчас не губы, а сплошной ожог. — Он встал с кресла. Генри так и продолжил сидеть, прислушиваясь к пульсации в губах. — Я пошел. Помощь свою не предлагаю, и даже просить о ней не смей. — Но мы же… — Генри запрокинул голову, заглядывая уже собравшемуся уходить Эдварду в глаза. — Ты сам согласился помочь!.. — Я не думал, что вы… Странник… — Эдвард сжал зубы. — Отвали от меня. Дай мне забыть о твоем существовании на неделю. Теперь слёзы действительно душили, неприятным комом облепляя горло изнутри. — Эд. — Уходящий прочь из комнаты Эдвард даже не остановился. — Эдвард, ты должен понять! — Заткнись. Генри зажмурился и обессиленно уронил руки между колен. Дробь шагов, затем громкий грохот захлопнувшейся двери. Сгоревший бутон розы осыпался. Генри заплакал.