Loving the Lie

Баннер, у которого есть некоторый опыт потери себя, однажды попытался посочувствовать мне. Он спрашивал, каково это было для меня, и я сказал ему, что иметь Локи в своей голове-это все равно что быть пойманным в ловушку, заключенным в собственном теле, как безмолвный наблюдатель. Но это была ложь. Правда была гораздо более унизительна. * * * Представьте себе: вы спокойно встречаете нового врага, анализируете то, что знаете о нем, ищете его слабые места, чтобы посильнее ударить, планируете стратегии отхода. А потом он поднимает свой странный посох, касается его кончиком вашей груди, и внезапно появляется яркий свет… …после чего, все меняется. Это как прозрение или просветление — вы были слепы, а теперь можете видеть. Ты смотришь в эти спокойные, расчетливые глаза и знаешь — ты знаешь — как ничтожна была твоя жизнь. Как ничтожны, как совершенно второсортны все те вещи, которые ты любил, по сравнению с тем фактом, что Локи пришел. Локи пришел править — и вселенная внезапно обретает смысл. Он величествен и хитер. Он более могущественный, более великолепный, чем все, что ты когда — либо себе мог представить. Он — ваш бог. И все остальное не имеет значения. * * * По крайней мере, это не я убил Коулсона. Старик, должно быть, получил смертельный удар от рук Локи, потому что, если бы этот ублюдок планировал убить его, он приказал бы мне сделать это только для того, чтобы напакостить мне. И я бы сделал это — с радостью и гордостью. Я бы перерезал горло Коулсону, поджег бы весь этот чертов корабль только потому, что Локи попросил меня об этом. Только для того, чтобы, возможно, Локи дал бы мне этот тихий «хорошо сделано» кивок. Такой, какой раньше мне давал Коулсон. * * * В этом-то и заключался ужас всего этого, в этом апофеозе больного гения. В большинстве случаев я оставался самим собой — те же навыки, та же гордость, то же чувство юмора. Он не забрал ни мое тело, ни даже мой разум. Он забрал мое сердце. Он заставил меня хотеть убивать ради него. И я был для него таким же эффективным убийцей, как и для Фьюри. Возможно, даже более эффективным. Потому что Локи был прав в одном: когда теряешь волю, жизнь становится простой и мирной. И как бы плохо это ни звучало, ты действительно чувствуешь себя свободным. Представьте себе, что всякая сложность вашего бытия внезапно исчезает, каждый вопрос, из — за которого вы когда-либо теряли сон, каждая тревога, каждое сомнение — все это блаженно забыто. Ведь кто-то лучше вас будет дергать за ниточки этого мира. И все, что он скажет тебе сделать, будет правильным. На самом деле, это будет самая важная, самая стоящая вещь, которую вы когда-либо делали. Что может быть лучше этого? * * * Мне хотелось бы думать, что где-то там, внутри, часть меня сопротивлялась, как это делал Селвиг; часть меня все еще знала правду. Может быть, я ударил Наташу не так сильно, как мог бы; может быть, я бил бы ее так, чтобы не повредить бы ей так сильно. Я видел запись. Это возможно. Или, может быть, это тоже был он. Может быть, я наслаждался ее болью. Возможно, я затягивал бой, потому что именно так поступил бы Локи. Хорошо, что я ничего не помню. * * * Мои воспоминания о тех двух днях отрывочны, но кое — что осталось со мной. К несчастью. Я помню место, холодное и темное, где Селвиг построил свою машину. Я помню, как ехал в машине, отдавая приказы. Я помню, как всадил стрелу в правое легкое человеку в форме ЩИТа и не обратил внимания на его лицо. И я помню, как Локи улыбался, когда я рассказывал ему все секреты — и то, как это заставляло меня чувствовать себя. Вы знаете, какой взгляд бывает у собаки, когда она приносит палку и вы говорите: «Хороший мальчик!» Похоже на чистое блаженство, не так ли? Так вот, в течение двух дней я был собакой Локи — его проклятой собакой. И я сделал бы все, чтобы он был счастлив. Он хотел знать все о ЩИТе и Мстителях, поэтому я выуживал из своих воспоминаний даже малейшие крупицы информации о них, чтобы помочь ему. Я почти уверен, что рассказал ему о Наташе такое, о чем она даже не подозревает, что он знает. Он также хотел иметь рычаги — спрашивал меня о планах Фьюри, Совета — но я не мог дать ему многого. Он считал меня тупым, я думаю, он считал меня немного больше, чем бандит с хорошей меткостью. И мне стало плохо оттого, что я его подвел. И… Раскрытие этих секретов, это хуже, чем убийство. Я убил много людей по приказу моего босса. Но это был первый раз, когда я кого — то продал-продал за улыбку, еще одну глупую зубастую ухмылку на этом самодовольном лице. * * * Иногда я даже переживал за него, как переживаю за Наташу, когда ее что-то тяготит. Он впадал в эти рассеянные, задумчивые настроения, и это беспокоило меня, потому что я просто чувствовал, что это неправильно — ведь он был Королем. Я знал, что ему мало что может причинить боль, но все равно следил за ним, как ястреб — следил за его спиной, искал способы помочь ему. Я даже не думаю, что он заметил. Странно, что это все еще беспокоит меня, не так ли? Все эти часы я провел, тревожась за него, как глупая собака, как муравей, ждущий — охотно — чтобы его затоптали. * * * Вот что меня действительно беспокоит. Он презирал нас, но заставлял любить себя. Мы были для него всего лишь инструментами — полностью расходным материалом, — но он заставил нас поверить, что принадлежать ему — это наша высшая цель. Представьте себе, что вы заставляете стрелу любить вас или… или даете вашим ботинкам ощущение «славной цели». Представьте себе, что вы заставляете корову жаждать чести быть вашим обедом. Какой же больной ублюдок способен на такое? Я убивал ради него. Я предал своего единственного друга ради него. И мне это очень нравилось. В течение двух дней, впервые за всю мою жалкую жизнь, я… * * * Я много думал о том, что он сказал перед тем, как завладеть мной: «У тебя есть сердце.» Потому что я все еще не понимаю, что он имел в виду. Это могло быть саркастическое злорадство — «У тебя есть доброта, я с удовольствием вырву ее из тебя», или, может быть, это был просто напыщенный способ сказать мне, что я тщедушный человек и мною легко было управлять. Конечно, это мог был быть и комплимент: «Ты верный, упрямый и храбрый, как раз такой человек, который мне нужен». Я предпочитаю думать, что это последнее. Это приносит мне некоторое удовлетворение — ровно до того момента, как я понимаю, что делаю. Снова. Осознаю, что вновь чувствую гордость оттого, что я был тем, кого он выбрал. В ту же секунду, я чувствую желание найти зеркало, чтобы проверить свои глаза. А потом я жажду найти хоть какую-то цель, в которую могу выпустить с десяток стрел. Или больше. И желательно чтобы это было чем-то, что может взорваться.