я скучаю.

      уличный фонарь едва мерцает, переодически потухая — видимо, тоже перегорел. не кричат вороны, не плачут дети, не визжат покрышки машин «великих» гонщиков. ночь накрыла город тяжёлым одеялом спокойствия. вот только это одеяло как бабушкин свитер — кому-то он будет колоть и впиваться в шею тревогой и беспокойством.       она любит ночь. никто не мешает, можно делать то, что нравится тебе без страха осуждения или погрузиться в свои мысли. хочешь — беги босиком по дворам, хочешь — ляг на траву и спой любимую песню, хочешь — устрой шведский стол у себя дома, всем всё равно, их это не касается.       фонарь вновь гаснет. единственным светилом остаётся холодная луна, да и та, кажется, отворачивается от девушки внизу. с губ срывается тихое «почему?». ей же она рассказывала легенду о луне и солнце — старший брат, властвующий днём, освещает всё живое и неживое, дарит счастье и добро, радость и тепло, но за это ему приходится перед отцом-небосводом расплачиваться — когда день подходит к концу, он захлёбывается в горизонте, перерезает горло и, умирая, одаривает людей красивыми алыми закатами. никто и не догадывается о этом — вот только солнце уже привык и боли почти не чувствует, но вину — да. он понимает, что он не виноват, но луна, выводя вместе с собой малютку-ночь, рассыпает на тёмное полотно слёзы — мерцающие звёзды. она понимает, что остановить это никак не сможет. как только все слёзы выплаканы, а она печально выходит на арену неба, она готова поглощать людские страдания, выслушивать проблемы, — она лишь выглядит холодной и бессердечной, — а проблемы она забирает, фильтрует через свою боль и мерцание, и отдаёт назад мечты, которые обязаны исполниться. они крепятся на небо её слёзами — всё новыми и новыми звёздами. так почему сестра-луна отказывается ей помогать?       и она, и луна — обе нарушили обещание, предали её и свои принципы. и она больше не сможет ничего спросить.       всё лопнуло, как тысяча дешёвых зажигалок. лопнуло всё, как воздушный шарик.       всё закончилось? нет.       всё продолжается? нет.       она не знает. она потеряна и не знает, что делать дальше.       «твою жизнь покинет один важный-важный человек. тебе нельзя будет оставаться, нужно будет отпустить. он будет этому рад, и ты вскоре обрадуешься.. странно, сколько делаю расклады, но таких... печальных? не встречала ни разу. у всех всё хорошо..». — у всех всё хорошо.. да, хорошо. наверное, так должно было быть и мне правда станет легче. да, луна?       луна молчит, но ей хочется верить, что она её слышит, понимает и принимает. разбитой, разочарованной и потерянной.       ветер колышет верхушки деревьев. как бы она сказала — целует листья и обнимает молодые, нежные почки. она всегда говорила что-то именно такое — вычурное, пурпурного цвета и вкуса манго.       она часто могла вскользь бросить что-то вроде «лето — юности закат», «радоваться будешь, когда я соизволю почтить тебя своим присутствием», «трудно быть богиней», «несуществующее завтра». её мало кто понимал, но многие восхищались языком её общения. да и не только языком, ей восхищались.       в каждом её движении виднелся отточенный профессионализм, лёгкость и аристократичность. в каждом её слове слышалось спокойствие, мелодичность и горький холод. в каждом её шаге выделялись сладкая уверенность и чувство важности и ожидания. она была безупречна и любима, родители сдували с неё пылинки, а она в этом и не нуждалась — всё могла сама.       она знала, что эмоции — зло, а злу место глубоко в подсознании. вот только ликующую ухмылку она не могла сдержать никогда, так и остались улыбки и ухмылки на переднем плане, закрывая собой злость, раздражение, желание закричать и заплакать.       она не любила. не потому что не хотела или ей никто не был нужен, а потому что боялась. страх преследовал её почти везде, а она отчаянно его прятала.       её волосы — нежные и мягкие — пахли дорогим шампунем, а на ощупь — точно шёлк.       её руки — приятные и хрупкие — от кисти были покрыты синяками и царапинами, за что она получала упрёки. вот только длинные рукава скрывали всё и не давали подсмотреть, а ведь её руки были невероятно красивы и были достойны показываться публике. но она этого не хотела, а перечить ей было невозможно и нельзя.       она звала её «девочкой, оседлавшей молнию». ей было приятно, но ей не было понятно, почему именно так. она ей улыбалась и говорила, что она такая же сильная и невероятная.       она дала ей два обещания — «я тебя никогда не покину, мы будем первыми прикоснувшимися к солнцу» и «я буду тебя защищать и оберегать всеми возможными способами». и одно из них она не сдержала.       она слишком ярко помнит, как она положила свою ладонь на её руки и обратилась к ней.       «дорогая. пожалуйста, помни обо мне, но не восхваляй — я не богиня. — она выдержала паузу. — и лишь бы не было холодно тебе, я сжигаю себя. и если б не было смысла, я б не отдала ни строки, ни слова. ведь кем бы ни была, всё равно в конце ожидает петля нас. и фортуны уже нет, и я не жду уж перемен, но помоги мне, если что, остановиться, не разбившись, и поймать нужный момент. поверь мне — мы будем идти вдаль, сжигая города дотла, и полностью отдав себя и разлетаясь пеплом феникса, мечтая о свободе вместе с ветром вылетать с окна, перерождаемся в новый костёр. и вновь расправим в тёмном небе пламенные крылья. и отдав последний лучик света, заново умрём. и среди тысячи сверхновых в бесконечности осядем пылью. я ошибалась миллионы раз и снова ошибусь, ты прости меня, если что. и мы мечтали видеть наше пламя в миллионах глаз, и увидим мы его вместе — иначе никак. я, как сестра-луна, ловлю руками свет, чтобы дарить его ещё живым — тебе. и я надеюсь, через много лет хоть кто-нибудь узнает о этих словах и поймет, чем я так дорожила. у тебя всё получится. верь мне и верь себе».       тогда ей хотелось плакать. громко, срывая голос, крича и проклиная судьбу и фортуну.       тогда ей хотелось бежать. быстро, сбивая пятки и колени в кровь. бежать от неё или за ней — загадка до сих пор.       она смотрит на луну и вздыхает. — я скучаю, селес.