Драбблы Резеденские

Так и знала, что не стоило слушать твоего отца! Мама всегда использовала этот аргумент в ссорах. Она знала, куда ударить, чтобы было больно. В основном, потому что сама эту болевую точку и организовала, много лет капая на душу своим отвращением к самому существованию Ребекки. Нет, конечно, проблески материнской любви у неё случались — вспомнить только те семейные посиделки, сказки на ночь, ужины на Джошеву ночь. Но это было в детстве, давным-давно, когда Ребекка ещё была маленькой Бекки. Невинной, послушной, хорошо девочкой, пускай и всегда неправильной из-за неверных глаз. — Вот не было бы тебя, и как все было бы хорошо! — мать продолжала орать. Ребекка видела её такой далеко ни один раз. — Ты хоть понимаешь, какую опасность ты на нас наводишь?! У тебя в голове хоть что-то есть, змея ты подколодная?! — Я делаю то, что считаю правильным, — Бекс попыталась гордо выпрямиться и унять дрожь в руках. Пускай ей и было уже восемнадцать, страх перед матерью все ещё не прошёл. — Революцию ты считаешь правильной, дура?! — мать это просто взбесило. — Ты не поняла, что натворила. Присоединилась к этим террористам, маргиналам. Вот чем тебе жизнь плоха? На что ты жалуешься?! У тебя есть дом, тебе тепло и хорошо, ты одета и обута — куда ты протестовать полезла! — её истеричные тона наверняка уже перебудили весь дом. Меньше всего Бекс хотелось, чтобы всю эту мерзкую ругань слышала её сестра. — За что ты вообще борешься. — Я не слепая, мам. Я вижу, что вокруг происходит и сидеть дома, сложив белы рученьки, не собираюсь. В отличие от тебя, я себе не вру. А борюсь я… — и тут настал ступор. За что Ребекка боролась? За что она была готова пожертвовать своей безопасностью? Да, были общие цели, но за что боролась конкретно Бекс? — Ты даже не знаешь, за что бороться, — Мама злорадно усмехнулась, а затем её лицо приобрело каменное выражение. — Ты дома вообще больше сидеть не будешь, — эти слова прозвучали словно гром среди ясного неба. Уловив недоумевающий взгляд дочери, мать указала ей в направлении комнаты. — Собирай манатки, хоть ты их и не заслужила. Чтоб через пять минут я тебя тут не видела! — Ночь на дворе… — только и смогла промямлить Бекс. — Мне все равно. Иди к своим новым друзьям. Пусть они тебя кормят и поют! Собирая вещи, Ребекка думала лишь о том, как будет скучать по сестре. Она была единственным лучем света в этом доме. — Можно я хоть воды возьму? — Нет. Проваливай. Чтоб глаза мои тебя не видели, — мать была жёсткой. Как всегда. — Стоило тебя в серпентарий этот сдать, как врачи и предлагали. Ребекка полежала губы, чтобы не расплакаться. Черт возьми, может ли быть что-то хуже, чем признание собственной мамы в том, что ей без дочери было бы намного лучше? Даже не кивнув на прощание, Бекс надела на спину рюкзак и вышла из дома. Ночные улицы не были приветливы. Было холодно, темно и мрачно, от асфальта веяло сыростью, а в переулках, по которым Бекки пробиралась к трущебам, воняло мочей. Можно было почувствовать на себе липкие взгляды извращенцев и воров, выбиравшихся из темных уголков города. Холод медленно пробирал до самых костей, через час плутаний Циммерман уже едва чувствовал кончики пальцев. У неё не было денег и не было ни малейшей идеи, что делать дальше, да и голод медленно подступал. У неё не было образования, как у этих государственных крыс, у неё ничего не было. Никакого авторитета, никаких связей, ничего, за что можно было бы бороться. Чистый, блять, лист, которым разве что подтереться можно. Жалкое существо. Оставались только друзья. К Кадмию пойти не представлялось возможным, у него и так яблоку негде упасть, а вот к Джеральдине, пожалуй, можно, пускай в любой другой ситуации Ребекка предпочла бы этого не делать. Её мать… её мать не в лучшем состоянии для посетителей. — Джерри, это я, Ребекка. Она стояла у порога совсем небольшого домика с опущенной головой. Бекки было стыдно поднять глада на подругу, сказать, что она, как какая-то дворняга, теперь нуждается в любом доступном крове и готова на коленях просить впустить в дом. Что случилось с лидером компашки? Куда делась её сила и умение бороться с трудностями? Хуже всего было сейчас услышать насмешку. — Бекки? Что ты здесь делаешь, зачем рюкзак? — спросила явно только что проснувшаяся Джерри. Она глядела подругу и лицо её приняло искренне взволнованное выражение. — Меня мама из дома выгнала, — это прозвучало настолько жалко, что Ребекке захотелось дать себе пощечину. — Мне нужен ночлег, хотя бы на одну ночь. Пожалуйста. Джеральдина впустила её без вопросов. Она помогла подруге с рюкзаком и тут же нашла место, где можно было устроить Ребекке спокойный сон. Такой заботы больше ожидаешь от матери, а не от подруги, младшей тебя на два года. Какой позор — самая старшая, а ходит и просит помощи. — Что случилось? — озабоченно спросила Джерри, стоило им усесться вместе на «постель». Ребекка хотела ответить. Хотела честно рассказать, что в сердце её мамы не нашлось достаточно любви, чтобы принять дочь, вступившую в ряды «неправильных» революционеров. Что она в собственной семье чужая, не такая, ненужная. Ошибка природы, пришедшая от уродов, холодная змея, мусор, остаток от прошлого, которое все бы хотели забыть. Бекс хотела сказать, насколько больно ей было осознавать, что она приносила собственной матери столько неудобств, что та испытывала к ней отвращение. Её разрывало изнутри, как бы она не хотела держать фасад вечно уверенной, непоколебимой Ребекки, которой все по плечу. Она расплакалась. Сначала тихо, уронив несколько слез на пол и спрятав лицо за руками, а затем и в голос, тихо подвывая, словно побитая собака. Бекс уткнулась в плечо Джерри, прижавшей её к себе и поглаживающей по совершенно распушившимся волосам. Мама не терпела ни одной слезинки от своих детей. Джеральдина же давала им выйти, чтобы потом пустое от грусти место теплотой. — Она не хотела даже послушать, — пыталась что-то сказать Бекки. — Я больше не вернусь. Не вернусь к ней, она меня просто не пустит. — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, — Джерри мягко улыбнулась. — Спасибо. Спасибо. Пускай ей и было тяжело. Пускай слёзы лились ручьём, а рана, нанесённая тяжёлой материнской рукой, все ещё кровоточила, Ребекка почувствовала маленький зародыш тепла где-то за клеткой рёбер. Должно быть, так чувствуешь себя в семье: тепло, безопасно, желанно и любимо. Губы Бекки дрогнули и расплылись в слабую улыбку. Пускай у Джерри дома было тесно, а освещением служила одна совсем уж древняя лампа, он чувствовался намного уютнее, чем родительский. Сидя на куче тряпок и вещей Циммерман внезапно осознала, что здесь ей удобнее, чем на собственной кровати. И пускай здесь не было её сёстры, дорогой Лексы, Бекки чувствовала, что обрела семью. Настоящую. А вместе с ней и цель. — Вот, — Ребекка медленно подняла глаза на Джерри и дорого улыбнулась, резко поцеловав подругу в щеку. — Вот, за что я борюсь! За тебя, за Кадмия, за Лексу! Спасибо, спасибо тебе, — Циммерман стиснула подругу в объятьях, а затем снова расплакалась. На этот раз это были слёзы радости. — Мы с вами горы свернём! Я постою тебе дом, большой, с двумя этажами, большой и светлый. У тебя будет свобода. — Бекки, Бекки, ты разбудишь маму, — Джерри тихо рассмеялась. — Не забывай. Ты — часть нашей «семейки». Помни о том, чтобы бороться не только за нас — но и за себя. А мы с Кадмием тебе в этой борьбе поможем. Ребекка снова не смогла сдержать слез.