Приди в такой момент...

Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить. Раны, которые появились, когда пытался освободить руки от цепей — пусть все вылечатся. Пусть в глазах будет такая темнота, что видящий их подумал, что слеп я. Пусть щёки высохнут от слёз, а губы будут треснувшие-треснувшие… Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Ты пришла ко мне измученная, изнеможённая, израненная… Твои наполненные когда-то светом глаза — стали блеклыми и потухшими. Наверное, вглядываясь в них, я должен был почувствовать удовлетворение, но этого не произошло. Ты стала тенью себя прежней. Твоя душа была истерзана лишениями, страданиями и потерями. Твоя неуёмная энергия, твой задор, твоё постоянное чувство превосходства улетучились, будто их и не было никогда в тебе. Ты пришла ко мне, потому что тебе некуда было пойти… В Хогвартс, в послевоенный год, ты вернулась, а вот Уизли и Поттер — нет. Ты всё так же переживала за своих друзей, пытаясь показать при этом, что справилась с последствиями войны. К чёрту! Это не было правдой. Я знал, так как следил за тобой. Ты не подозревала, но я наблюдал за тобой с тех пор, как благодаря вашей троице избежал наказания за свои грехи. Так же, как и моя мать. И, по правде говоря, я заслужил гнить в Азкабане, но я слишком себялюбив, чтобы не радоваться свободе и слишком тщедушен, чтобы вслух признавать все свои ошибки. Я смотрел на тебя во время занятий, во время трапез, во время редких и безрадостных прогулок в Хогсмид. Мы выжили и вернулись в то место, где начинали свой путь к волшебству, в то место, где смотрели, как наши родные, друзья, однокурсники умирали страшной смертью, в тяжёлых муках проклятий, страдая. Мы продолжали жить на фантомных трупах, дышать запахом разлагающихся тел, слышать последние хрипы умирающих, видеть, как смерть забирает их навечно. Пережитое навсегда останется в нас, никогда не выветрится, не забудется. И стоит ли говорить, что ожидание ночи становилось невыносимым ещё с утра… Ты стала для меня отдушиной в моменте, когда каждый из нас был погружён в свои мысли, сожаления и воспоминания. И когда ты, однажды проследив за мной, явилась в пыльном кабинете, где я всё чаще предпочитал проводить время в одиночестве — я понял, что и ты следила за мной. Я был готов услышать от тебя обвинения в том, что опять замышляю что-то, готов был защищаться от потока подозрительных вопросов, претензий, оскорблений. Видит Мерлин, я заслужил. Но я не был готов к тому, что ты, так и не проронив ни слова, сев на грязный пол, прямо напротив меня — будешь молча разглядывать. В тот момент я увидел в твоих глазах намёк на прошлую тебя — ты смотрела с интересом. И кто я такой, чтобы запретить тебе делать это — разглядывать, приходить к каким-то выводам, заключениям. Я всегда был никем. Я пытался, как и все маленькие мальчики, быть похожим на своего отца. Все его слова, все убеждения принимал как свои собственные. Единственный наследник древнего рода. Чистокровный волшебник. Аристократ… Всё это — ярлыки, навешанные обществом и родителями. Марка. Знак качества. Но кем же был я? — Избалованный вседозволенностью, высокомерный, заносчивый ублюдок. Вот кем я являлся. Я знал это. Моё нутро грызло чувство бесполезности. Я захлёбывался в сожалениях, безысходности и от чувства собственной незначимости. Ты смотрела… И в какой-то миг я осознал, что тоже являюсь тенью себя прежнего. Дни сменялись неделями, недели сливались в месяцы. Ты всё так же приходила ко мне в ставший внезапно нашим кабинет. Ты первая решилась заговорить со мной и это неудивительно, ведь ты всегда была смелой. Пусть сейчас ты подавлена и раздираема внутренними демонами, но я знал уже тогда, что тебя сломать невозможно. Ведь ты — феномен для Волшебного мира. И ты не была бы собой, если бы не применила ко мне наказание, по твоему мнению, достойное такого придурка, как я. Наивная. В те моменты, я был рад, что хоть как-то могу избавиться от тяжёлых мыслей, роем жужжащих в моей голове. Ты рассказала мне о своём детстве, начальной школе и о друзьях-магглах, ставших теперь лишь воспоминаем в твоей голове. Ты поделилась историями о семейных посиделках на каникулах, упоминая непонятные для меня вещи: катамараны, кемпинг, рок-н-ролл. И, может, ты считала, что я слушаю тебя лишь из-за того, что у меня нет особого выбора, но я не пропустил ни одного слова, вылетевшего из твоих уст. Более того, мне было интересно тебя слушать. В какой момент твоих историй мне пришло в голову сравнить отношение твоих родителей к тебе и моих ко мне…. Это было больно. Осознавать, в сравнении, что мои мать и отец оказались не самыми любящими и заботливыми родителями. Я тоже решил отплатить тебе той же монетой, вот только воспоминаний о счастливом детстве у меня было не так много, как у тебя. Поэтому, я рассказал тебе об обычаях чистокровных семей и ты удивилась, узнав, что я обещан еще с детства Астории Гринграсс. Ты выпучила глаза, услышав, что я никогда не общался с этой Асторией и знать не знаю, что она из себя представляет. Ты не восприняла это всерьёз, и с твоих губ сорвался нервный смешок. Вот же невежа! Позже я осмелился рассказать тебе самое худшее из того, что случилось в моей жизни — служение Волдеморту. Я не пытался оправдаться, нет — всё уже сделано, и я не в силах изменить ничего из того, о чём тебе и так было известно. Я рассказал, как стал свидетелем изнасилования магглорождённой волшебницы. Поведал, как её притянули в Менор егеря и, связав, на потеху всем присутствующим, в том числе и Волдеморту, изнасиловали прямо на полу. Но я не рассказал тебе, как один из насильников, грубо засунув руку между ног молодой женщины потешался, что она совершенно сухая — неужели она не хочет испробовать член настоящего волшебника? В тот момент я будто бы вышел из своего тела и наблюдал за собой, стоящим как изваяние. Я увидел бледного, худого семнадцатилетнего парнишку, на лице которого отразилось неверие, неприятие и шок. Он был напуган и растерян. Его руки сжимались в кулаки, но он ничего не мог сделать, дабы прекратить ужасы, творящиеся на его глазах — его семья и так попала в немилость Волдеморта. Парень стоял перед выбором. Эта необходимость выбирать была в нём всю жизнь. И он всегда выбирал неверно. Я рассказал тебе, что последняя мысль, мелькнувшая в моей голове прямо перед применением Окклюменции была о том, что моя мама не видит этого зверства, иначе не вынесла бы. Едва выдержав разворачивающуюся сцену, дождавшись, когда истекающую кровью, избитую и измученную волшебницу потянули в подвалы Менора и, чуть не съехавший с катушек от нервного напряжения, сопровождающего применение Окклюменции, я рванул в свои покои, где смог снять с себя маску равнодушия. Я склонился над унитазом и выблевал содержимое своего желудка. А потом блевал ещё. До желчи, до сухих позывов… Мне хотелось разодрать глотку, вывернуть себя наизнанку, содрать кожу. Картина происходящего ранее стояла перед моими глазами. Выколоть бы себе глазницы, но вот только это не избавит от видений. А в голове, втыкая острые иголки в мозг, звучали слова: «…совершенно сухая — неужели не хочешь испробовать член настоящего волшебника…» Напоминая. Разрывая. Уничтожая. Я не рассказал об этом моменте, как и не упоминал о своих рыданиях возле унитаза. В тот миг, размазывая по лицу слезы, я поклялся, что никогда в жизни не позволю себе прикоснуться к женщине, не уверившись, что она не против. Об этом я тоже тебе не сказал. Но я поведал тебе, что та волшебница вынесла страдания, выпавшие на её долю, без единого крика о пощаде. Она не молила, не плакала, не кричала. Она оставалась сильной и смелой. И она была достойна быть частью Волшебного мира в тысячу раз больше, чем мучившие её звери, гордо именующие себя чистокровными аристократами… Изливая тебе душу, я ожидал услышать осуждения. Мне было стыдно, и я не мог оторвать взгляд от своих сцепленных в замок рук. Ты ничего не сказала. Буквально. Когда затянувшаяся тишина стала гнетущей — я поднял на тебя взгляд и увидел слёзы. Ты спросила, вся ли это история, рассказал ли я тебе всё о том случае? Я просто пожал плечами, продолжая молчать. Но тогда начала говорить ты — я, слушая тебя, сжимался всё больше и больше. Ты, не отрывая от меня карий взгляд, рассказала, что присутствовала на заседании суда, судившего егерей, точнее часть банды, которая выжила. Не прерываясь и не выпуская мои глаза от своего прямого взора, говорила мне, что та самая волшебница, о которой я тебе рассказал, не только выжила, но и смогла сбежать из плена. Женщина дала показания суду и сообщила, что когда лежала на сыром полу темниц Менора, истекая кровью и ожидая скорой смерти — к ней пришёл мужчина, облачённый в чёрный плащ с капюшоном. Он залечил её раны, как мог, и, рискуя быть обнаруженным, вывел её через подземный тоннель Менора. На вопрос судьи, знает ли она, кто спас её жизнь, волшебница ответила, что помнит лишь то, что он был высок, худощав и хорошо ориентировался в темницах. Судя по его голосу, он был молод и хорошо владел магией, так как наложил на них Дезиллюминационное заклинания высшего качества. Пострадавшая волшебница прямо в зале заседаний, не сдерживая рыданий, сокрушалась, что сожалеет, что так и не узнала того, кто спас её жизнь, рискуя своей… Когда ты умолкла, и незаданный вопрос повис в воздухе — я молчал. Что я мог тебе сказать? Ты и так всё поняла. Ты спросила лишь, как мне удалось избежать наказания за свой поступок, как так, что об этом никто не узнал? Моргнув, я заметил в твоих глазах то, чего не видел ранее — восхищение с ноткой гордости. Меня это разозлило, я не хотел, чтобы ты обманывалась на мой счет. Один правильный поступок среди океана неверных решений не мог поднять меня в твоих глазах. И я ответил на твой вопрос. Со злостью и яростью. Сообщил, что в связи с тем, что буквально через три часа после того, как я выпустил невольницу, в Малфой-Менор приволокли троих юных волшебников, среди которых, предположительно, был Гарри Поттер. Совершенно понятно, почему никто и не вспомнил о бесполезной маглорождённой, запертой в одной из многочисленных камер темниц. Да даже если она бы умерла там — никому до этого не было дела. Я сам не понял, как завёлся от гнева, циркулирующего во мне неиссякаемым потоком. Я сорвался на крик, напоминая, как стоял идиотом в тот момент, когда моя психованная тётка вырезала на твоём предплечье клеймо. Напомнил тебе, как ты кричала, заливая кровью пол, дергаясь в болевом припадке, а я ничего не сделал. Найдя своё спасение в объятиях — не смог спасти тебя. Смотрел, как мою однокурсницу, человека, которого я знал более пяти лет, сталкивался с ней изо дня в день — пытают на моих глазах. В тот момент я переживал о том, что будет, если тебя отдадут егерям. Я бы не смог вынести этого ещё раз. Срывая голос, я пытался донести до твоего Гриффиндоровского, великодушного, всепрощающего сердца, что я трус, позволивший навредить тебе. В приступе своей ярости схватил твою левую руку и, задрав рукав форменной блузки, заставил себя посмотреть на красные, воспалённые шрамы. Я шептал, что это слово навсегда останется на твоей коже. Напоминанием о пытках. Напоминанием о боли. И я тот, кто будет в этих воспоминаниях тоже. Потому что я был там. Был там и ничего не сделал. Я не осознавал, что прикоснулся к тебе впервые. Это понимание пришло позже. Тогда, когда ты, не отнимая свою руку от моей хватки, ладонью правой руки провела по моему левому предплечью, обнажая кожу… Выставляя на свет моё личное клеймо. Клеймо Пожирателя смерти. Ты шептала, что эти знаки останутся на нашей коже навсегда, но они ничего не значат, не должны влиять на наше будущее. Потому что если будут — мы выжили зря в той войне… Всё, с чем мы боролись и к чему пришли — можно выбросить на помойку, раз мы позволяем определить себя каким-то чёртовым шрамам да побледневшей метке. Твоя кожа была мягкой и шелковистой… Мог ли я винить себя за то, что неумышленно поглаживал большим пальцем твою обнажённую руку? По прошествии стольких лет я помню этот миг, будто он произошёл вчера. Я не знаю, кто был инициатором, но скорее всего, мы потянулись друг к другу одновременно. Ты пахла летом, тем самым запахом, который ощущаешь вечером, выйдя на прогретую солнцем террасу. Ты была такой тёплой, а я так сильно замёрз. Твои губы были сухими и обветренными, а я смочил их своей слюной, облизывая, захватывая в плен своими. Когда ты открыла рот, впуская мой язык, чтобы углубить поцелуй, я испытал такое удовольствие, что потом, вспоминая, запросто мог бы вызвать Патронус. Если бы умел. Твой вкус… Сколько бы лет ни прошло, я всегда буду помнить, какая ты сладкая и необычная. Всегда буду ощущать твой призрачный привкус на кончике своего языка. Даже в самые тёмные моменты. Даже когда тебя не будет рядом. Как удав, я обвивался вокруг тебя. Как умирающий от жажды, пил тебя. В тебе было моё спасение, моё лекарство и возможность жить дальше… Жить, а не влачить жалкое существование. Это было прекрасно. То, что мы делали в тот миг — было прекрасно. И совершенно безответственно. Но об этом мы подумаем позже… Мои руки притянули тебя ближе. Ближе к себе. Не отпуская, не давая уйти. Надеясь продлить этот миг ещё на секунду. Когда твои пальцы пробрались в мои волосы, царапая кожу — я не удержался от стона. Моя рука находилась на твоей пояснице, а твои губы в моей власти. Ты была такой хрупкой в моих руках, что я боялся причинить тебе боль, сжимая крепче. Мы отстранились, чтобы не задохнуться от нехватки воздуха, но не смогли оторвать рук, взметнувшихся к лицам друг друга в тот же миг, когда наши губы разъединились. Ты смотрела в мои сухие, по ощущениям, глаза и искала, я уверен, доказательства омерзения и отвращения. Смешно. Потому что я искал в тебе то же самое. И не находил. И знал, что ты тоже не найдёшь во мне ничего подобного. Я оглаживал твои скулы, а ты линию моих волос. В этот раз, я уверен, что инициатором был сам, склонившись к тебе в поиске новой дозы умиротворения… И когда ты ушла из кабинета, я, поставив на дверь Запирающие чары, без единого намёка на смущение и неподобающее поведение, спустил штаны вместе с бельём и, обхватив свой возбудившийся член, впервые дрочил на Гермиону Грейнджер. И это было чертовски приятно… Возможно, прошёл через тысячи любовей, но ни одна не запомнилась. Ни одна из них не дополняла мои слова, Ни одна из них не соединяла ночь с утром, Ни одна улыбка так сильно не запомнилась в голове, Ни одна мечта из всех не свершилась, ни один след не остался на теле. Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Мы говорили. Мы спорили. Мы ругались. С каждым разом наши характеры проявлялись всё яснее, всё яростнее, всё невыносимей… Споры всё горячее и острее. Мы излечивались. Медленно, маленькими шажками, как улитки, собирали осколки разбитых вдребезги душ воедино. Собирали разговорами и скрепляли поцелуями. Склеивали друг другом, создавая цельные, пусть и потрескавшиеся глади. Вот только как-то упустили тот момент, что таким образом оставляли частички себя в другом человеке. Ты во мне — я в тебе. Что я чувствовал к тебе тогда? Я не мог ответить. Я знал, что мне нравится говорить с тобой, смотреть на тебя украдкой, ловить на себе твои взгляды исподтишка… А ещё мне безумно нравилось целовать тебя. Долго. Влажно. Развязно. Отрываясь с мокрым звуком от твоих губ. Прячась от других студентов в тёмных закоулках. Мерлин, мне даже нравилось ожидание — предвкушение сорвать поцелуй с твоих сладких губ. Студенты мало-помалу приходили в себя, используя свои индивидуальные способы. Всё чаще можно было услышать смех за обедом в Большом Зале. Всё реже мелькала искусственная, натянутая «всё хорошо» улыбка на лице преподавателей. Всё легче становилось дышать. Пусть и не на полную грудь, но и не захлёбываясь воздухом. Маленькими шажками… Нет, никто из нас не забыл тех, кто ушёл. Никто из нас не забыл, что пережил, да и никогда не сможет забыть. Просто время затягивало раны, накладывало жгуты и пластыри на искалеченные души. Не устраняя — прикрывая. Придёт однажды час — эти раны затянутся полностью, и останется только светлая тоска. Печаль и грусть за теми, кто положил свою жизнь на алтарь войны. Ушедшие, но не забытые… Мы встречались тайно. Я ничего не говорил Блейзу и Тео, а ты ни словом не обмолвилась Джинни. Об Уизли и Поттере даже и речи не было. Потом я неоднократно думал, что, возможно, нам стоило поделиться происходящим с кем-то из друзей. Возможно, в итоге, мы бы не оказались в тупике — потерянные и далёкие друг от друга. Возможно, мы бы не зашли так далеко. Возможно… Когда мы, наконец-то, осознали всю степень тяжести происходящего между нами — было уже поздно. Мы проросли зелёными побегами в другом организме, пропустили момент, когда эти побеги отвердели и покрылись корой — одеревенели. Мы осознали свои ошибки лишь тогда, когда увидели, что попытка вырвать себя из другого человека — невозможна и причиняет муки не хуже Круцио… Что чувствовала ты ко мне? Я также затруднялся ответить на этот вопрос. Я понимал, что тебе нравится происходящее между нами: ты так тонко постанывала, когда мои руки оглаживали твоё тело, а язык хозяйничал у тебя во рту — прижималась ко мне, обнимала в ответ… Наверное, мы пользовались друг другом и брали максимум тепла извне… Вот только и отдавали не меньше. …Я утратил свою девственность так, как и полагается молодым аристократам — в элитном борделе. Люциус Малфой беспокоился о моём воспитании, а становление мужчины и секс, в его понимании, весьма связаны. Первый раз у меня вышел не самым удачным — я спустил в штаны, не успев их даже снять. Я оправдываю себя тем, что впервые увидел обнажённую женщину, более того, впервые прикоснулся к женской груди — сама понимаешь, я бы никогда не рассказал тебе о своём маленьком позоре. Женщин было много. Худющих, как жердь, и с пышными формами. Высоких и низких. Блондинки, брюнетки, рыжие, анимаги… В общем, я был за разнообразие. В период своего ознакомления с миром чувственных ласк и наслаждений я понял, что существуют вещи, которые срывают маску любой благовоспитанности и обнажают истинную сущность… Я не любил нежный секс — я любил сильно: иногда на грани грубости, а иногда пересекая её. Я предпочитал более зрелых женщин, таких, которые знали, как доставить удовольствие мужчине. Молоденькие меня в этом плане не прельщали — слишком много жеманности, неискушённости… Достаточно и того, что я сам был ещё юн, так что учиться должен кто-то один. Мне нравилось наблюдать, как две шлюхи имели друг друга на моих глазах, а вот трахать обеих сразу — нет. Я слишком ленив для того, чтобы пытаться доставить удовольствие тем, кому я платил за секс. Мне нравилось, когда отсасывали мой член, а вот мысли о том, чтобы склониться и притронуться языком к женской промежности вызывали у меня тошноту вперемешку с отвращением. Анальный секс… Что ж, если мне была противна мысль об оральных ласках, что говорить о том, чтобы пихать своё чистокровное достоинство во всякие сомнительные места. Нет, спасибо. Не было необходимости искать девушку в Хогвартсе, дабы потрахаться — я всегда имел доступ к лучшим элитным шлюхам. И слухи о том, что я поимел чуть ли не половину Слизеринок — вызывали у меня лишь улыбку. Но ты должна понимать, что я, в первую очередь, мужчина и такие сплетни подпитывали моё и так неизмеримое эго. Ты подарила мне свою невинность, когда за окном выл ветер, а оконные стёкла вычурно разрисовал мороз… Ты отдалась так же, как и жила — наивно, но смело, опасаясь, но упорно идя вперёд… Бесстрашно. В тот день мы опять вели беседу, тему которой я уже и не помню. Я сразу заметил твою нервозность, но решил повременить с расспросами. И когда я пытался разглядеть Чёрное озеро сквозь закованное тонкой коркой льда окно — ты окликнула меня. Обернувшись, я замер. В твоём взгляде застыла такая решимость, что я растерялся, предполагая, что ты сейчас или ударишь меня, или поцелуешь. Ты подошла ближе и, не отрывая взгляда, приподнялась на носочки, обняла за шею, вынуждая наклониться. Этот поцелуй был другим, отличающимся от прежних. И я всё понял. Осознал, чего именно ты хочешь. Чего желаешь… У меня встал только от одной мысли о том, что сама Гермиона Грейнджер желает переспать со мной — с тем, кто обижал её. С тем, кто искренне желал ей смерти на четвёртом курсе. С бывшим Пожирателем Смерти. В общем — эта девушка решила отдаться идиоту. Полноценного секса у меня не было больше года — постоянные стрессы, служение Волдеморту и вечные переживания как бы не располагают к регулярной половой жизни. Я дрочил время от времени, но это всё равно, что сесть на диету — вроде и ешь, но удовольствие так себе. Срывая с тебя одежду, попутно пытаясь избавиться от своей — я предвкушал, как быстро завалю тебя на пол и отымею так, что завтра ты не сможешь ходить. Я бы соврал, если б сказал, что не фантазировал… Все последние дрочки принадлежали тебе. Я представлял, как нагибаю тебя над вон тем столом и вхожу сзади. Кончая, ты кричишь на весь кабинет, стонешь, выкрикиваешь моё имя в момент высшего наслаждения. Грезил о том, как ты стоишь передо мной на коленях и глубоко заглатываешь мой член — твои глаза слезятся, а слюна скапливается в уголках губ. В такие моменты я кончал быстрее, интенсивней… Но, как всегда, ты смогла меня удивить. Сломала мои пошлые планы на тот вечер. Обезоружила. Оглушила… Заставила сомневаться в твоих умственных способностях. Стоя передо мной в одном лишь нижнем белье, в тот момент, когда моя рубашка валялась на полу, а я уже бряцал пряжкой ремня — заявила, что это твой первый раз. Я замер, тупо пялясь на ремень. Пытаясь осознать сказанное тобой. У тебя никого не было… Ты ни с кем не была… Ты была девственницей. Ты решила подарить ублюдку вроде меня то, что все девушки мира мечтают преподнести тому, кто действительно этого достоин. Каким образом ты пришла к выводу, что я — лучший кандидат, для меня так и осталось тайной. Но я — Драко Малфой. Я всегда получал самые эксклюзивные вещи, будь то метла последней модели, шлюхи за баснословные деньги или тряпки от знаменитых ателье. В тот день я захотел тебя — Гермиону Грейнджер. Знаменитую волшебницу, героиню войны, ярчайшую личность… Да, ты была лучшей, а я всегда получаю всё самое лучшее. Глубоко вздохнув и оставив в покое свой ремень, я посмотрел на тебя. Ты кусала нижнюю губу и, естественно, нервничала. Но в твоих глазах не было ни капли сомнений — это и стало решающим фактором. Спусковым крючком. Выстрелом, обозначающим старт. Старт марафона, длящегося последующие пять лет… Я понял, что тоже нервничаю, так как никогда раньше не имел дела с девственницами. Да, я знал, что, куда и как, но понятия не имел, как сделать это менее травматичным для тебя. Взяв себя в руки, справедливо подумав, что хоть один из нас должен находиться в трезвом уме и, смирившись с тем, что потрахаться, как кролики, сегодня не получится — я оставил лёгкий поцелуй, освобождая твою нижнюю губу от истязания. Смотря тебе прямо в глаза, я попросил расслабиться и не бояться. Я никогда не причинил бы тебе боль, ты должна знать это. Ты кивнула, давая понять, что слышишь меня. Я отошёл от тебя и, не торопясь, снял обувь и носки. Ты жадно осматривала мой оголённый торс и, зацепившись взглядом за мои ступни, начала опять кусать губы. Я расстегнул ширинку, спустил брюки вместе с нижним бельём и, выпутавшись из вороха одежды, выпрямился в полный рост. Обнажённый. Возбуждённый. Желающий. Ты осматривала моё тело с таким видом, будто открыла ранее неизведанный тобою фолиант: быстро бегая глазами с одной точки на другую, возвращаясь к самым интересным местам. Не моргая. Дыша поверхностно. Быстро. Мой член ещё больше налился кровью от такого неприкрытого восхищения. Предоставив тебе достаточно времени на осмотр и осознание того, что именно окажется внутри тебя — я решил, что пришла моя очередь. Подошёл к тебе ближе, остановившись буквально в считанных сантиметрах от тебя — прижался своим стояком к твоему животу. Я услышал тихий вздох и принял это, как знак согласия продолжать. Я огладил твои руки, уделив внимание повреждённой коже на предплечье, перешёл на спину и расстегнул бюстгальтер. Я проложил путь касаниями и, не снимая с тебя бельё, прямо под чашечками, накрыл твои груди. Это было божественно — чувствовать твою нежность в своих руках. Ощущать приятную тяжесть. Я погладил большими пальцами твои соски и, наконец-то, полностью стянул бюстгальтер, обнажив тебя. Я решил не делать остановок и сразу перешёл к следующему пункту назначения. Я провёл руками по твоему животу, сделал кружок вокруг твоего пупка и сжал твою задницу двумя руками. Под бельём. От моих действий ты прижалась ко мне ещё ближе, и я, не выдержав, обрушился на твой рот, вылизывая, проникая, имитируя… Я понимал, что сдерживаться становилось всё тяжелее, но вместе с тем знал, что должен всё сделать максимально правильно. И я старался. Немного поубавив пыл, одним движением стянул с тебя трусики. Для того чтобы провернуть это действие, мне пришлось присесть на корточки и, освободив тебя от белья, я быстро поднялся на ноги, подавив желание разглядеть тебя поближе. Надо отдать тебе должное — ты послушно следовала за мной и все мои действия не вызывали у тебя ни капли сомнений. Я решил, что пришло время сравнять счёт, и отошёл от тебя на расстояние — чтобы посмотреть, какая ты. Чтобы запомнить. Выжечь на сетчатке глаз твой обнажённый облик. Чтобы никогда не забыть. Ты ещё не полностью пришла в себя, и твоё тело было слегка худощавым. Твоя грудь, как я уже проверил ранее, помещалась в моих ладонях. Я разглядывал твой впалый живот и особенное внимание уделил всему тому, что находилось ниже. Наверное, я выпал немного из реальности, так как пришёл в себя лишь тогда, когда уловил нервное движение твоих рук — ты сдерживала себя от того, чтобы не прикрыться. Моргнув, я призвал палочку и трансформировал наши мантии, сброшенные ещё в начале встречи, в большое покрывало. Швырнув палочку на ближайшую поверхность, я быстро преодолел разделявшее нас расстояние и, зарываясь в твои кудри, произнёс, что ты прекрасна и удивительна — тебе нечего стесняться. Я говорил чистую правду — ты была изумительна: маленькая, изящная, хрупкая… Неповторимая. Это мнение о тебе я пронесу через года и ни разу, думая о тебе, даже в мыслях не изменю ни одного слова из сказанных в тот день. Ты навсегда останешься моим идеалом. Обхватив твою маленькую ладошку, я опустил её вниз и положил на свой член. Ты сама провела рукой по его длине, и мне стоило немалых усилий сдержать себя от того, чтобы не толкнуться навстречу. Я целовал тебя и не мог оторваться. И уже тогда я знал, что не забуду этот день никогда. Буду прокручивать его вновь и вновь, как старую пластинку на граммофоне. Ты отвечала на мои поцелуи так беззаветно, так искренне. Растворялась в доверии, таяла в моих руках… Но я должен был удостовериться, действительно ли ты хочешь меня. Я обязан проверить это. Разрывая поцелуй и смотря прямо в твои глаза, я провёл пальцами между твоих ног и — вот оно — утонул в тёплой влаге твоего желания. Я не знаю почему — наверное, это моя личная травма, но в тот миг я действительно уверовал, что ты жаждешь того же, чего и я. Что я не принуждаю — ты тоже хочешь. Положив тебя на покрывало, я начал пальцами стимулировать твой клитор и оглаживать пока ещё девственный вход. Я мысленно благодарил своих учительниц, прости Мерлин. Ты вцепилась одной рукой в моё предплечье, а другой комкала ткань покрывала. И я, наконец, услышал, как ты стонешь: сначала тихо, стесняясь, а потом всё громче, теряя контроль, так любимый тобой. Я делал всё инстинктивно, стараясь отслеживать твои эмоции. И когда я погрузил в тебя один палец — ты дёрнулась от неожиданности. Я испугался, что сделал тебе больно, но ты попросила не останавливаться, и я, выдохнув с облегчением, продолжил дарить тебе удовольствие, мысленно обещая себе, что в следующий раз отыграюсь по полной. Я добавил ещё один палец и продолжил стимулировать тебя, аккуратно растягивая, подготавливая к вторжению. В какой-то миг я переместился и пристроился сверху, стараясь не давить весом. И, уловив тот самый миг, когда ты сжималась вокруг моей руки, пытаясь сжать её бёдрами и насаживаясь сильнее на мои пальцы — развёл шире твои ноги и одним плавным движением вошёл в твоё тело на всю длину, сменив пальцы на член. Я замер, дав себе мысленный подзатыльник, так как чуть не пропустил подходящий момент. Перед тем, как вставить тебе, я завис, наблюдая самое прекрасное зрелище, виденное мной когда-либо. В момент оргазма ты не кричала, не стонала, ты даже не звала меня — ты прикрыла глаза и задрав голову открыла рот в беззвучном крике. Ты делала это тихо… Я видел много кончающих женщин, и все они приветствовали оргазм по-разному: кричали, матерились, некоторые даже плакали, но то, как это делала ты — увидел впервые. И в этом жесте было куда больше искренности, нежели в надрывных преувеличенных стонах. Я чуть не кончил, так и не начав толком. Вот это было бы фиаско. Опозорился бы по всем параметрам. Всё же тебе было больно — я почувствовал, как ты сильнее вцепилась в мою руку и внутренне напряглась. Я держал себя на локтях и старался лишний раз не шевелиться. Сдержаться было очень трудно. Всё же инстинкты требовали начать двигаться. Меня начало трясти от напряжения, и я почувствовал стекающую каплю пота на виске. Естественно, Драко Малфой впервые в жизни поставил чьи-то интересы выше собственных — организм просто в шоке. Чтобы отвлечь тебя от боли, а себя от зова тела — наклонился и впился поцелуем в твои губы. Оторвавшись от твоих уст, попросил расслабиться и дышать. Ты опять же кивнула и хриплым голосом попросила продолжать. Вытянув член — аккуратно толкнулся обратно. Я не мог больше держать глаза открытыми и предупредив тебя, что всё закончится быстро, начал двигаться, набирая ритм. Умом понимал, что должен быть осторожней, медленней, но реально не мог с собой ничего поделать. Хорошо, что долгое отсутствие секса в этот раз было весьма кстати. То, как ты сжимала мой член, влажные звуки проникновения и осознание того, что кроме меня никто не чувствовал всего этого — вознесли меня до небес, и я, зарываясь в твои волосы, придавливая своим телом, кончил так сильно, что под моими веками взорвались мириады звезд. И в тот момент, хватая воздух, наполняя вены кислородом, всё ещё находясь запертым внутри твоего тела, я познал истину. Необъяснимую, ничем не подкреплённую, глупую истину — ты всегда будешь принадлежать только мне. Мне и никому другому. С того памятного дня я дал тебе неделю на восстановление только лишь для того, чтобы лишить свободы на ближайшее будущее. Мы трахались практически ежедневно. Я мог переловить тебя во время перемены и, затянув в ближайший туалет, отыметь прямо в первой кабинке. Я нагибал тебя над унитазом и всё, что тебе оставалось — ухватиться за бачок и стараться не издавать ни единого звука в то время, как я вбивался тараном в тебя сзади. Затаскивая тебя в тёмную нишу коридора и задрав юбку — трахал пальцами тебя в то время, как ты надрачивала мой член. Кончить практически одновременно, лицом к лицу, деля одно дыхание на двоих, сцепив зубы … Сзади, сидя, лицом к лицу, боком — я имел тебя так, как и не смел ранее мечтать. Я учил тебя, но и сам учился тоже. Учился доставлять тебе удовольствие, искал твои эрогенные зоны, отслеживал, какая поза тебе больше нравится, а при какой ты морщишься от дискомфорта. И всегда, всегда я проверял, хочешь ли ты меня так же, как и я тебя. Я думал, что мои подавленные в прошлом году гормоны, вернулись с утроенной силой. И лёжа в Слизеринской спальне, после очередной встречи с тобой, я думал о том, какая ты отзывчивая в интимном плане, податливая и чувственная. Твой взрывной характер полностью нивелировался во время секса. Я с удивлением понял, что мне совсем не интересны другие девушки, а о том, чтобы посетить некие злачные места — даже мысли не возникает. Я ещё не осознавал, что другие женщины для меня отныне просто не существуют. Не осознавал, что чужие руки будут вызывать у меня дискомфорт, а чужие прикосновения будут вызывать отторжение… Никто не сможет оставить на моём теле свои следы — только ты. Всегда ты. Но тогда, хмуро вглядываясь в потолок комнаты, я растерялся, чувствуя в сердце то, чему боялся дать определение. Однажды, когда мы потные, уставшие и обнажённые лежали на покрывале, ты сказала мне, что мечтаешь стать Министром Магии. Не обратив внимания на мою реакцию, ты говорила, что тебе поступило предложение занять некую должность в Министерстве, и если ты зарекомендуешь себя, то сможешь продвигаться выше и выше по карьерной лестнице. Мы оба знали, что ты всегда выполняешь то, что задумала. Это был вопрос времени… И ты этим временем располагала. Это был первый, но далеко не последний раз, когда ко мне пришло понимание всей тяжести нашего положения. Я молча поднялся и, дав себе секунду передохнуть, начал одеваться. Ты недоуменно спросила, что случилось, и я, одевшись, смотря на тебя сверху вниз, выдал то, что мы до сих пор успешно игнорировали. Я сказал тебе, что кем бы ты ни решила стать, каким бы путём ни пошла — бывший Пожиратель Смерти, пусть даже и древнейшего рода, с позорной историей за плечами, состоявший в рядах чистокровных фанатиков — вряд ли поспособствует твоей предвыборной кампании. Ты смотрела на меня огромными глазами и… молчала. Потому что тоже понимала это — не было смысла приукрашать действительность. Мы не могли быть вместе, более того, я бы никогда не позволил очернить собой твою репутацию, твоё будущее и твою жизнь. Я сказал, что испорчу твою жизнь одним лишь появлением рядом с тобой на широкой публике, особенно сейчас — когда общество ещё остро реагирует на подобного рода проявления. Слушая меня, ты ничего не ответила. Да я и не ждал от тебя этого, поэтому одевшись, вышел. Мы продержались на расстоянии не более двух недель. Пришли в себя лишь тогда, когда я, рыча, вдавливал твоё тело в стену, больно обхватив твою ногу и отведя немного в сторону для более глубокого проникновения. Я вдалбливался в твоё влагалище с такой силой, что ты наверняка чувствовала боль. Если бы думала о боли в тот момент. Как только я кончил вслед за тобой, то, не теряя времени, вышел из твоего тела и, развернув лицом к стене, нагнул так, что любая подзаборная шлюха возмутилась бы. Но ты не была шлюхой, и твоя поза заводила настолько, что член встал, будто его не пытались минуту назад стереть в кровь. Вид твоей промежности, истекающей собственными соками и моей спермой — вынес мне ум, и я, скользнув пальцами, собрал всё это великолепие и размазал по твоей же заднице. Наверное, у меня отбило напрочь мозг, потому что трахал тебя во второй раз ещё более грубо, нежели перед этим. Это было чистой воды безумие. Я едва вынес эти дни без тебя. Я искал тебя взглядом, пытаясь при этом уговорить себя не делать этого. Пытался остановить себя от посещения мест, где ты могла оказаться, но сам не замечал, как ноги несут меня туда, где ты. Я признал, что скучал по тебе. Безумно. Мне так не хватало тебя. И тогда, трахая тебя у стены, я понимал, что и ты скучала по мне. Ты цеплялась за меня, как за спасательный круг. Не отпускала мою руку, даже когда я грубо имел тебя… Грейнджер, что же мы натворили…. Нам было практически по девятнадцать лет, и время выпуска приближалось… Весна не только пришла в Хогсмид, но и захватила сердца студентов. Мы грелись на берегу Чёрного озера, и заливистый смех слышался то тут, то там. Блейз и Тео тихо обсуждали предстоящий матч по квиддичу и не особо обращали внимания на меня. Я наблюдал, как ты пытаешься втолковать что-то Уизлетте, но та упорно доказывала тебе обратное. Две упёртые ослихи. Моё расслабленное тело напряглось в тот миг, когда к вам подошел какой-то мудак — настолько скучный и блеклый, что я даже имени его не запомнил. С начавшей закипать внутри меня злостью, я заметил, как этот придурок лыбится тебе, продолжая ещё и трепаться о чём-то. Последней каплей моего терпения стало то, что этот смертник протянул свою когтистую лапу и положил тебе на плечо в ободряющем жесте. А ты — я скрипнул зубами — улыбалась ему в ответ. Твою ж… Не желая дальше наблюдать за твоими милыми беседами с другими парнями, я, буркнув что-то своим друзьям, поднялся и ушёл прочь. Я направлялся в сторону своего факультета, мысленно матерясь. Мысленно четвертуя того наглеца, позволившего себе прикоснуться к тебе. Полностью погрузившись в свои кровожадные размышления, я не услышал твой оклик в пустом коридоре. Пришёл в себя только тогда, когда почувствовал твою хватку на моей руке и, взглянув на тебя в праведном гневе — открыв рот, осекшись на полуслове. Ты смотрела на меня с язвительным прищуром, меча молнии негодования. В тот момент я понял, почему Поттер и Уизли всегда побаивались твоего гнева — ты можешь быть устрашающей, если захочешь. Ты втянула меня в какое-то помещение и толкнула к противоположной стене. От неожиданности я даже не мог понять, что происходит. Тыкая мне в грудь пальцем, ты злобно отчитывала меня за то, что я ревнивый остолоп. И раз я не понимаю, что с тобой общаются окружающие люди, которые являются твоими друзьями — то я, в прибавку, ещё и недалёкого ума. Я открыл было рот, чтобы прекратить этот поток оскорблений, но ты схватилась за мой ремень и, ловко расстегнув его, запустила руку в мои трусы, и я как бы лишился всех аргументов, заготовленных в свою защиту. Двигая рукой по моей длине, ты шипела мне в лицо, что я, наверное, неандерталец, недавно вылезший из пещеры, так как мы живём в эпоху равноправия, и женщины имеют право на общение так же, как и мужчины. Честно говоря, я не мог достойно тебе ответить, так как моя кровь отлила от моих мозгов в места пониже. А когда ты присела, сдёрнув мои трусы, но так и не удосужилась подняться — в моей голове стало совсем как-то пусто. Ты без доли сомнений обхватила мой член губами и, помогая себе рукой, начала греховные движения губами и языком. Мерлин! Я был в таком шоке, неверии и восхищении — причём все эти ощущения сплелись в один тугой клубок — что даже не шевелился. Я вцепился в твои волосы, но ты подняла на меня предупреждающий взгляд. Что ж, я понял — меня наказывают, поэтому никаких прикосновений. Ну, смотря на то, как ты заглатываешь мой член — я был не против такого наказания. Боясь спугнуть тебя, я не подал виду, что пару раз ты задела меня зубами, причинив боль — это было неважно в общей картине происходящего. Не выдержав, слегка подался вперед, навстречу твоему тёплому рту, но, услышав характерный звук, пытался сдерживать свои порывы запихнуть себя глубже. Закрыв глаза, я полностью растворился в ощущениях. Когда я почувствовал подступающий оргазм, то окликнул тебя, но опять же, всего единственным взглядом ты велела мне заткнуться. Я излился тебе в рот, а ты проглотила всё до последней капли. Могу себе только представить, какое у меня было выражение лица. Ты поднялась на ноги, показательно вытерла губы, умудрившись при этом быть невероятно сексуальной, и сказала, что надеешься, ты донесла свои мысли. Потом, хлестнув меня волосами, гордо вышла, как оказалось, из подсобки. Кровь, наконец-то, начала поступать куда надо, и я отметил следующее: меня только что отымели по полной в занюханной подсобке, как своенравную девицу; Гермиона Грейнджер сделала мне минет, пусть немного неуклюже, но для первого раза — превосходно; эта же Гермиона Грейнджер проглотила мою сперму и даже не поморщилась… Я стоял, как придурок, глупо улыбаясь в темноте — пока не вспомнил, что стою без штанов, и сюда в любой момент могут войти. Второе мая наступило быстро, а вот сам день тянулся бесконечно. Годовщина битвы за Хогвартс. Год назад здесь пали юные волшебники: чистокровные, маглорождённые, полукровки… Смерть забрала всех, не спрашивая о статусе крови. Перед ней все равны. К этому событию в Хогвартсе готовились заблаговременно — буквально с марта. Этот праздник памяти и грусти я решил не посещать — слишком много знакомых лиц, слишком много воспоминаний… Просто, слишком для меня. Я бы не удивился, появись я там, что кто-нибудь из присутствующих начал бы обвинять меня в том или ином преступлении. Мне не нужно чьё-то осуждение — я сам отлично справляюсь с этим. Ты, понятное дело, должна была пойти, ведь благодаря тебе мы все там, где мы есть. Ты — поистине замечательная личность. А я не знал, что ты делаешь рядом с таким, как я. Прихватив бутылочку отменного виски, я направился в заброшенный кабинет, где мог отдать дань павшим. В одиночестве. Когда начало смеркаться, а в бутылке осталось меньше половины, услышал тихий скрип двери и ощутил твоё присутствие. Ты молча села рядом и, не произнеся ни слова, взяла бутылку из моих рук, сделав глоток. Так мы и сидели с тобой: молча, поочерёдно прихлёбывая виски. И этот миг тишины значил больше, чем произнесённые тысячи слов… Мы заканчивали школу со дня на день, и я понятия не имел, что это значит для нас. Мы оттягивали момент прощания настолько, насколько могли — бесконечно касаясь друг друга, долго целуя, трахаясь чаще… Это просто необычное везение, что нас никто ни разу не застукал — потому что мы перестали быть осторожными. Я понял, что не могу выносить твоих слёз, когда ты, влетая в наш кабинет в последний вечер перед отъездом, упала в мои объятия, всхлипывая и заикаясь. Ты бормотала сквозь рыдания, что не сможешь без меня, не вынесешь долгой разлуки, не сможешь существовать… И в тот момент, сцеловывая слёзы на твоем лице, я поклялся, что буду рядом, пока ты этого хочешь. Как бы я смог отказать тебе? Как бы я смог? Ведь уже сам не мог помыслить себя без твоего тепла, без твоей улыбки. Я любил тебя уже тогда. Любил настолько сильно, что готов был удержаться рядом любыми доступными способами — даже если мне придётся быть твоим тайным любовником вечно. Я принял бы это… Пусть мои руки не тают на ком-то, даже если блуждают по телу Пусть ни одно имя не звучит из моих уст так, как твоё. Пусть все тела, которые пытался поставить на землю, так же как и песок утекут… То, что считал забывшим… То, что считал отступившим… Когда считал, что не любим — приди в такой момент… Всё то, что находится в моих венах — всё это тяжесть, благодаря которой я живу Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Мне был двадцать один год. Я вступил в наследство рода Малфой и встал во главе семейного бизнеса — с кучей советников, естественно. Ты работала в Министерстве, и твои дела шли в гору. Ты купила себе уютную квартирку, а я — апартаменты в фешенебельном районе Лондона. В магической его части, само собой. Мы, к сожалению, не могли видеться так часто, как бы нам хотелось, но всё же… Секс всё так же был безудержен и восхитителен. Мы встречались у тебя в квартире или у меня. Не менее одного раза в неделю, а если у меня выпадала свободная минутка, то чаще. Я мчался к тебе на всех парах. Несмотря на прошедшее время, мне всё ещё тебя не хватало. Мне нравилось обсуждать с тобой твои проекты, советовать что-либо, оспаривать твои решения и успокаивать тебя — разгорячённую и возмущённую… Зарываясь головой между твоих ног. Да, когда я впервые слизал твою влагу, проникая языком в средоточие твоей женственности — у меня и мысли не возникло о том, что это должно вызывать омерзение. Как бы не так — теперь это был едва ли не любимый способ заставить тебя потерять голову. В общем, в прошлом я был глупым, не понимающим ничего в чувственных ласках, ребёнком. Очень хорошо, что до меня в итоге дошло… Мы с тобой завернулись в тёплый кокон взаимных отношений: тайно, тихо, за закрытой дверью. Мне казалось, что тебя всё устраивает, а если тебе хорошо, то я счастлив. Глупец! Уже в то время тебя тяготили наши «недоотношения». Ты просто устала прятаться вечно, а я не понял, хотя так хорошо изучил тебя. И, возможно, проводи мы больше времени вместе, я бы увидел твои страдания. Но, к сожалению, я упустил этот момент, и ты стала закрываться от меня. Через некоторое время я начал делать то же самое. Наши встречи сводились к одному — сексу. Мы всё так же трахались, как безумные, но уже не беседовали по душам, как раньше. Это привело к очередной попытке остановиться и отпустить друг друга. В этот раз инициатором выступила ты. Мне было больно слышать твой дрожащий голос, говоривший о том, что мы так и застыли в одной точке. Застыли в одном моменте. Ты сказала, что хочешь попробовать жить без меня и желаешь для меня того же. Слушая всё это, я не мог сдержать эмоции, меня раздирали противоречия. Умом я понимал, что ты права, и у нас нет будущего, но сердце отказывалось принимать доводы рассудка. Я не успел ничего ответить — ты тихим шёпотом напомнила мне мои же слова, сказанные тебе в последний весенний день в Хогвартсе: «…буду рядом, пока ты этого хочешь…». Это добило меня. Правда. Ты буквально вывесила перед моими глазами огромный баннер с яркими словами: «Я не хочу быть с тобой»… и я ушёл. Ушёл тихо. Моё сердце не болело, не щемило — просто я оставил его рядом с тобой. На этот раз мы продержались недели три — рекорд, что сказать. Ты, наплевав на все запреты, прислала сову с запиской прямо в мой офис. В записке, до боли родным почерком было выведено лишь одно слово: «сегодня». И я совру, если скажу, что не размышлял над тем, чтобы проигнорировать приглашение. Но, конечно же, я никогда не мог отказать тебе. Да и не хотел. Я всё так же страдал без тебя. Во мне ещё догорали отголоски злости и обиды, поэтому, когда ты открыла мне дверь — я просто набросился на тебя, как голодный шакал. Не знаю, возможно, тот секс можно было бы назвать изнасилованием, вот только ты была настолько мокрой, что текла прямо на мои запястья. Я проверял. И да, ещё не ясно, кто кого изнасиловал. Хотя, впрочем, я был весьма не против побыть твоей жертвой в тот вечер. Мы опять вернулись к тому, с чего начали. Но. Мы настолько извратили происходящее между нами, что назвать это любовными отношениями было равно, что плюнуть на могилу Салазара. Это уже и отношениями назвать было невозможно. Мы использовали друг друга, и когда страсть утихала — разбегались по разным углам. Мы деградировали, но никак не могли отпустить это. Мы были одержимы… Так прошёл очередной год… Год траха с натянутыми масками равнодушия. Мы боялись открыться друг другу, боялись обнажить свои эмоции, боялись выпустить изо рта лишнее слово. Я думал, что хуже, чем есть, уже не будет. Не может быть. Пока не получил приглашение на ужин от родителей в Малфой Менор… Прибыв вовремя и отряхнув свой костюм от каминной пыли — сразу уловил витающее в воздухе напряжение. Моя мама выпорхнула из гостиной и, поцеловав в обе щеки, повела внутрь, попутно рассказывая, что у нас важные гости, и она хотела бы познакомить нас. Я нахмурился, но всё же пошёл за ней. На диване, чинно попивая кофе, сидела миссис Гринграсс со своей младшей дочерью. Нет, Мерлин, только не это! Натянутая улыбка мамы, скомканные приветствия, и вот я уже стою перед дверью своего отца, готовясь выслушать полнейший бред. Услышать то, чего слышать не хочу. Войдя в кабинет, предлагаю сразу перейти к теме разговора. Отец кривится, но и сам не жаждет затягивать. Он говорит мне о том, что я достиг того возраста, когда принято завести семью, обзавестись наследником. При упоминании о наследнике меня начинает подташнивать. Я рос с осознанием своей исключительности, родовитости. Я был венцом рода до тех пор, пока не произведу на свет наследника и не передам ему свою силу, знания, а потом наследник сделает то же самое со своим сыном, и так будет всегда, так будет вечно. Кроме своей фамилии, своего рода, Малфои чтили чистоту крови. И эти понятия не шли параллельно, они были единым целым. Быть Малфоем — значит быть чистокровным магом. Одно не существует без другого. Но сейчас, когда столько всего произошло со мной — я отказываюсь принимать это. Видя, что я молчу, отец продолжил нести какую-то чушь о выполнении долга и о том, что чистокровные должны держаться вместе. Прежде чем из его рта вылетит хотя бы ещё одно слово, я прекращаю этот фарс, заявляя, что не собираюсь жениться на Астории, и мне всё равно на эту чушь о долге. Едва сдерживая рычание, напоминаю отцу о том, что свой долг я исполнил в семнадцать лет, защищая своих родителей ценой собственной жизни, за что расплачиваюсь до сих пор. Разворачиваясь, иду к двери, надеясь побыстрее убраться из этого проклятого дома. Но мои ноги прилипают к полу намертво. Кровь шумит в ушах, когда я слышу один единственный вопрос: «Как поживает мисс Грейнджер?» Твою мать. Это не может быть реальностью. Применив Окклюменцию, развернувшись лицом к отцу, спрашиваю, каким образом Грейнджер связана с тем, что я отказываюсь вступить в брак? Отец не собирается мне ничего объяснять — ему всё известно, и он понимает, что загнал меня в угол. Я задаю следующий вопрос, есть ли у него доказательства того, в чём он пытается меня обличить? Люциус Малфой с презрением выплёвывает, что ему не нужны доказательства, ведь тот факт, что я всё ещё стою здесь и выслушиваю его — говорит сам за себя. Прекратив играть в эту глупую игру, наклоняясь к его лицу, рычу яростно, что если с твоей головы упадёт хоть волосок — я за себя не отвечаю. Мне плевать, что будет дальше, но если ты пострадаешь — отец пожалеет об этом. Я угрожал своему отцу. Более того, я едва сдерживался от того, чтобы ударить его. Наверное, и он испытывал подобные чувства, потому что в его глазах разлилось такое разочарование, что грозило выплеснуться через край. Но мне было плевать на его мнение. Я переживал только за тебя. Никто и никогда не посмеет навредить тебе — я этого не позволю. Надменным тоном он сообщил мне, что помолвка состоится через неделю, в субботу. Если я поведу себя неподобающе, хоть одним своим взглядом или действием опозорю семью — Гермиона Грейнджер потеряет всё, чего так упорно добивалась. И я знал, что он в силах сделать подобное — ведь таким же образом он избежал наказания, ограничившись испытательным сроком. Я был в тупике, в отчаянии и в полном раздрае. Всё же, поприветствовав женщин Гринграсс, я прикрылся неотложными делами и, извинившись, тут же распрощался со всеми, игнорируя недовольно поджатые губы отца и нервные взгляды матери. Мне нужно было убраться отсюда. Мне нужно было подумать. Мне нужно было подышать. Мне нужно было к тебе. Тем же вечером, стуча в твою дверь, я в очередной раз не знал, что мне делать. Как поступить. Что тебе сказать. Как такое можно сказать женщине, которую любишь? Это предательство. Это измена. И я не мог рассказать тебе всё, не мог нарушить твой привычный уклад жизни. Когда-то я пообещал себе, что не разрушу тебя собой. Идиот! Именно этим я и занимался последний год. Моё нервное напряжение, твой крутой нрав, слово за слово — мы сцепились, и я трахнул тебя у стены так, что у меня стоял звон в ушах. Когда я держал тебя в своих объятиях, не выпуская из своих рук, зарывшись в твои волосы — мог думать лишь о том, что возможно, больше никогда не смогу обнять тебя. Не смогу почувствовать твой аромат, не смогу ощутить твои прикосновения… Не смогу быть с тобой… Ты пошевелилась и я, отпустив тебя, отошёл подальше. Давай же, соберись, набатом стучало в моих ушах. Взяв себя в руки, не отпуская тебя своим взглядом сообщил спокойно, что на следующей неделе состоится помолвка. Ты смотрела в недоумении, и я уточнил, что помолвка между мной и Асторией. Мой голос был спокоен, но внутри меня всё кричало, я горел заживо, опадая пеплом и, пытаясь вдохнуть, давился им же. Ну вот, урон нанесён, и я не знал, чего от тебя ожидать: вопросов, обвинений… Но ты продолжала молчать. Мне хотелось накричать на тебя, чтобы увидеть, что тебе не всё равно. Знать, что у тебя ко мне остались хоть какие-то чувства… я буквально молил тебя мысленно: «Сделай же что-нибудь, Гермиона». Но ты молчала, и я ушёл. Аппарировал прямо из квартиры, обходя твои охранные чары. Я просто видел, какие руны ты творила, создавая заклинания, и запомнил. Я не помню, как прошла последующая неделя, так как беспробудно пил. Я не явился на работу ни в понедельник, ни на следующий день. Мне было плевать на всё, что творится вокруг. Что ж, меня никто не беспокоил, и я догадывался, что мой дражайший отец приложил к этому свою руку. Естественно — никакого позора. Наша с тобой история подходила к концу… Вот таким вот некрасивым способом. Так уродливо. Так трагично. Присланное ранним утром антипохмельное зелье и праздничный костюм помогли определить моему воспалённому мозгу, что сегодня суббота. Великий день. И стоя там, на виду у всех аристократических снобов, отшибленных ценителей чистой крови, я выплёвывал слова клятвы, будто хотел убить каждого присутствующего здесь: «В эту ночь я даю обещание разделить с тобой свою жизнь. Доверься моей магии — она подлинна, реальна и чиста, как Священные двадцать восемь. Я обещаю быть твоим проводником, твоим патроном, твоим защитником, отцом наследника рода Малфой. Я обещаю разделить твою кровь и твою магию Я приму твои обещания принадлежать мне умом, телом, душой и это будет принадлежать мне отныне и до моей кончины. Я обещаю тебе место в моем доме, за моим столом, и в моём ложе. Я обещаю, что если ты ослушаешься меня, пойдёшь против меня, принесёшь позор мне — я покараю тебя» Бредовость этих строк рассмешила бы меня, если бы не весь трагизм ситуации. Для меня это были лишь пустые слова — я не чувствовал ничего, произнося их. Кроме того, мне хотелось намекнуть присутствующим, что мы уже давно живём в эпоху равноправия… Эти слова в моей голове прозвучали звонким девичьим голосом. Грудь стянуло. Даже сейчас ты была рядом со мной. В моей голове. В моих мыслях. Я очнулся от звука женского голоса. Чужого. Астория произносила свою клятву: «Я обещаю тебе дать всё лучшее, что у меня есть, и не просить у тебя ничего взамен. Я обещаю принять твои качества, способности, взгляды на жизнь — как свои. Я не пойду против тебя. Я обещаю уважать тебя, принимать твои желания и потребности. Я обещаю ставить твои интересы выше собственных. Я обещаю быть открытой тебе, обещаю своё тело, сердце, разум и свою душу тебе. Я обещаю стать матерью твоего наследника, лорда твоего рода, истинного волшебника. Я обещаю принять тебя как своего проводника, патрона, защитника. Я обещаю довериться твоей магии, ибо она сильнее моей. Моя кровь чиста, реальна и подлинна, как Священные двадцать восемь. Я обещаю отдать всю себя тебе. Отдавать тебе всё, что есть у меня — полностью, всегда и навечно.» Мерлин, я никогда в жизни не хотел, чтобы кто-либо исполнял то, что только что было озвучено. Ты ни за что не произнесла бы эти строки. Я пришёл в себя только тогда, когда услышал аплодисменты и слова поздравлений. Что они хотят от меня? Сбоку заметил движение и, скосив глаза, увидел, как моя мать протягивает мне открытую бархатную коробочку. С отвращением взяв этот предмет, я быстрым движением надел кольцо на палец Астории. У меня тряслись руки, меня тошнило. Мне нужно было убраться из этого цирка уродов. Но какого-то дракла они всё ещё пялились на меня, и я понял, что должен поцеловать невесту. Ну уж нет. Это слишком. Отведя взгляд от толпы, я встретился с холодной стеной серых глаз. Такими же, как у меня. Но я не ощущал родства с этим человеком. Мне кажется, я и не знал его никогда. Быстро повернувшись к Астории, я наклонился и, вопреки недовольным вздохам, едва коснулся губами ее лба. После этого, оставив свою новоявленную невесту купаться в лучах всеобщего внимания — аппарировал к той же квартире, внутри которой находился смысл всей моей жизни. Я не видел тебя целых семь дней… Стуча в твою дверь и не получая ответа, я забеспокоился — ты должна быть дома в такое время. Когда я, не сдержавшись, начал звать тебя, ты, наконец-то, соизволила открыть дверь. Мне хватило мгновения, чтобы понять — ты не в себе. Пьяная. Ты выглядела не очень хорошо, и моё сердце сжалось от твоего вида. Что-то мелькнуло в твоих глазах, но я был так увлечён разглядыванием тебя в целом, что пропустил значение эмоции. Я молча зашел вглубь квартиры и спросил, что ты с собой творишь… Именно этот момент сорвал все твои стопы. Ты включила режим стервы и начала оскорблять себя. Оскорблять себя мной. Била саму себя моим отношением к тебе. Сравнивала себя со шлюхой, надоевшей игрушкой, грязнокровкой. Обвиняла меня в изменах и чёрт знает в чём ещё. Я никогда не видел тебя в таком состоянии. Никогда не подумал бы, что ты можешь вот так вот сорваться. И когда ты начала яростно сдирать с себя одежду, я схватил тебя за руки, чтобы остановить. Но, видимо, только поджёг твой фитиль гнева. Любимая, родная моя, единственная… я никогда в жизни не хотел пережить бы это снова — видеть, как тебе больно. Знать, как ты страдаешь. Наблюдать как ты ломаешься в моих руках. Осознавать, что всё это с тобой сотворил я. Я принимал всё, что ты кричала в истерике. Всё. До последней буквы. Но когда ты начала, угрожая, бредить о каких-то мужиках и сексе с ними прямо на улице — я, не контролируя себя, оттолкнул тебя. Пелена гнева накрыла мои глаза и, кажется, я угрожал всем на свете. Но твой истерический смех заставил меня заткнуться. И я, замерев как грёбаное животное, тупо пялился на твою непрекращающуюся истерику. И в тот миг, когда ты, рыдая, так беззащитно обхватила своё обнажённое тело руками, пытаясь спрятаться от… кого? — Меня? Я не выдержал и дошёл до ручки — я просто развалился на кусочки, упав к твоим ногам, обняв тебя, прижавшись к тебе. Я хотел врасти в тебя, быть с тобою одним целым. Неделимым. Как ты могла подумать, что я мог быть с кем-то кроме тебя? Как бы я посмел? Только ты была для меня всем, только с тобой я был всегда. Это всегда была ты. Только ты. Стоя на коленях, я молил о прощении. Просил простить, за то, что всё же отравил твою жизнь. Не смог дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Наверное, я просто не был способен на это — дарить счастье тому, кого люблю. А ведь я так люблю тебя. Люблю. Я шептал эти слова, и ты услышала их. Услышала и впала в ярость. Ты отскочила от меня так далеко, что можно подумать, использовала аппарацию. С новой силой надвигающейся истерики ты кричала о том, что это не любовь, а извращение и что-то еще об Обливиейте — я не мог воспринимать уже информацию. Я еле сам держался. Что ж, я хотел увидеть хоть какое-то проявление эмоций от тебя. Понять, что небезразличен тебе — я получил сполна за своё желание. Заметив нездоровую дрожь, волнами накатывающую на тебя — хотел подойти, но ты жестом остановила меня. Сорванным голосом ты конкретно поставила точку. Точку между нами. Прямым текстом. Глядя мне в лицо. Что я мог сказать? После того, что я сегодня увидел, мне стоило убраться и не выводить тебя своим присутствием. Но я так боялся за тебя, переживал, как ты проведёшь эту ночь — уставшая, заплаканная и одинокая. Ты попросила меня уйти, и я сделал это. Оставил тебя и, не раздумывая ни секунды, направился к дому Поттеров, где шокировал семейство своим появлением и, вероятно, поведением. Но мне было плевать на манеры — я должен был убедиться, что ты сегодня ночью не останешься одна. А следующий вечер, как, впрочем, и все последующие выходные, я проведу на улице, скрываясь в темноте, как беглый преступник. Дожидаясь, когда в твоей квартире погаснет свет. Потому что прекрасно помнил твои угрозы… Мы не виделись пятьдесят семь дней… И это самый длительный период нашей разлуки. Я устал, плохо ел, плохо спал. И хоть я не видел тебя в реальной жизни — ты приходила ко мне во снах, когда я накачивался зельем Сна. Ты смеялась, а я так давно не слышал твой смех. Я хотел прикоснуться к тебе, но ты всегда растворялась дымкой предо мной… Ты настолько была во мне, что я страдал от невозможности увидеть тебя, услышать твой голос. Я погибал. Медленно гния заживо. Моя мать пыталась приобщить меня к подготовке до свадьбы, но я честно высказал всё, что думаю о предстоящем событии, и мне реально плевать на весь этот фарс. Астория оказалась не так проста, как хотела показать сначала. Мне не верилось, что она не замечает моего состояния безразличия и равнодушия. Но она упорно сохраняла приветливый вид и готовилась к предстоящей свадьбе. Мне было искренне плевать на неё и её мотивы — я даже не вникал. Лишь однажды, пребывая в прострации, едва не поставил её перед фактом, что не лягу с ней в постель, пока она не выпьет Оборотное зелье. Мерлин! Я вообще не хотел спать с ней. Ни после свадьбы, ни вообще. Каким образом меня затащили на Благотворительный вечер в Министерстве — не могу даже вспомнить. Наверное, мой мозг работал в упрощённом режиме, или всё серое вещество испарилось вместе с алкоголем. И я знал, чёрт побери, знал, что ты будешь там. Но не мог подумать, что ты придёшь под ручку с Крамом… Если когда-нибудь у меня и были соперники, то этот мужчина — самый достойный из них. Жгучая ревность сковала мои внутренности, сцепила мои зубы, сжала кулаки. Он танцевал с тобой. Его рука покоилась на твоей обнажённой коже. Как он смеет прикасаться к тебе? Мысленно заставив себя собраться, я напомнил себе, что не имею никакого права ревновать тебя. Я не имею права даже смотреть в твою сторону. Но как же сложно убедить себя в этом. Астория стояла рядом и что-то трещала какому-то мужику в отстойной рубашке. Но когда он упомянул отдел, которым заведует — приковал всё моё внимание к себе. Я вытянул из него всю информацию, получить которую мог, не вызывая подозрений. Но в тот момент, когда он позвал своего «лучшего работника, дабы Вы сами её увидели», у меня реально перехватило дыхание. Я смотрел на тебя — и не мог оторвать взгляд. Где-то там, на задворках сознания, тоненько пищал голос разума, призывая перестать глазеть — но я не мог оторваться. Я так долго не имел возможности посмотреть на тебя. И тот факт, что ты тоже не отрывала свои карие очи от моего лица, едва ли мог убедить меня выпустить тебя из поля моего зрения. Ушатом холодной воды стало ощущение чужих губ на моей щеке. Астория. Вот же ж… Какого хрена? Мы едва ли прикасались руками друг к другу более, чем два раза. Я с такой яростью взглянул на свою невесту, что мог бы испепелить её. Но она даже не обратила внимания на меня. Просто продолжала беседовать. Я смог уловить только быстрое движение зеленого платья — и ты ускользнула от меня, так и не позволив налюбоваться… Я чувствовал зуд под своей кожей — мне хотелось разодрать себе руки. Я хотел сгрести тебя в свои объятья, вывести в центр зала и проорать всем и каждому, что ты моя. Принадлежишь мне. Никому более, только мне. И знание того, что я не могу так поступить — убивало во мне то, что ещё не успело сгнить во время нашей разлуки. Я следил за тобой. Признаю. Вопреки доводам рассудка — сходил с ума от ревности. Не отводил от тебя взгляда. В тот момент, когда ты, прижимаясь к Краму, высоко задрав подбородок, посреди вечера покинула зал — стал фатальным. Я мысленно приставил палочку к виску, готовясь заавадить себя. В долю секунды я завёлся так, что ничего вокруг не видел. Перед моими глазами стояла картина того, как Крам срывает с тебя тонкое платье и трахает в спальне. Мне кажется, я тогда даже посинел от ревности, ярости и злости. Мне хватило десяти минут, чтобы избавиться от Астории, будь она неладна. Кажется, у меня мелькнула мысль придушить её или сбросить с балкона, ибо из-за неё ты решила отомстить мне — отдавшись какому-то болгарину. Решилась сделать то, чем угрожала два месяца назад. Я не знал, что буду делать, когда застану вас обоих. Правда. Наверное, я был в состоянии аффекта и действовал чисто на эмоциях — поэтому и заявился к тебе не так, как делал это раньше, или как это делают все нормальные, адекватные волшебники — через дверь. Я тупо аппарировал к тебе в гостиную. Я даже не заметил твоего испуга от своего вторжения, вернее, я истолковал его по-своему. Ты стояла, мать его, в одном лишь полотенце, которое ни хрена не скрывало. А когда я заметил твоё платье, так небрежно валявшееся на полу — у меня снесло не только крышу, но и фундамент. С диким рёвом я бросился в спальню, чтобы найти этого ублюдка, оторвать ему голову, пустить Непростительное или задушить маггловским способом, чтобы чувствовать своими пальцами, как жизнь покидает его. Не обнаружив никого постороннего в спальне — бросился в ванную. Никого. Логика покинула меня ещё на балу, поэтому анализировать мои действия в тот момент, всё равно что рассуждать о вменяемости пациентов Мунго — бесполезно. Я влетел обратно в гостиную и, устремляясь к тебе, хватая за руки, орал во всю глотку, что ты не могла так поступить. Видимо градус моей ярости пошёл на спад, потому что я услышал свой голос, наполненный болью… Как же так? Как мы дошли до такого? Ты, смотря мне в глаза, шептала какие-то слова, но я не могу вспомнить их. В тот момент воспринимал только то, что у тебя с ним ничего не было. Приветствуя проблески разума в моей голове, я понял, что слишком сильно сжимаю твои руки и, осознавая, что причинил тебе боль, отпустил. Но я не мог отойти от тебя, не мог перестать вдыхать твой запах, мощным потоком ворвавшийся в мои иссушённые легкие. Мерлин! Я так скучал по тебе. Я так давно не видел тебя. Так давно не слышал твой голос. И я, не удержавшись, произнёс эти слова вслух… Мне хватило секунды, чтобы услышать те же предложения из твоих губ. И я не выдержал этого — не мог выдержать. Не мог. И ты тоже не могла. Мы одновременно обхватили лица друг друга, и я оставил на твоём лице быстрые поцелуи: мне было необходимо прикоснуться к тебе. Мне нужно было насытиться тобой, убедиться в том, что ты реальна, а не очередной сон. Я бормотал всё то, что мне приходило в голову, и с упоением чувствовал твои касания губами на своём лице. Ты раздевала меня, а я всё не мог поверить — это действительно происходит. В этот раз наш секс чувствовался так, будто я вернулся домой после долгих лет скитаний. Будто я вышел из комы и увидел свет. Будто я всё забыл, но только в тот миг ко мне пришло озарение… И уже лёжа в постели, пристроив кудрявую голову на своей груди — я почувствовал себя так умиротворённо, как уже не чувствовал давно. Ты любила меня, я знал это. Никто не будет терпеть годами другого человека только ради секса. Хранить верность. Сцепив зубы, хранить эту тайну. Годами. Нам всего лишь по двадцать три года. Мы очень молоды и, возможно, юность мешала нам увидеть решение, неопытность застилала глаза. И будь мы старше, мудрее, искушённей — нашли бы выход из положения, но… Но, как бы там ни было, я не сомневался ни на секунду, что люблю тебя всей своей израненной душой, всем своим почерневшим сердцем… Люблю. Ты заворочалась, шаря рукой по моему торсу. Я обхватил твою ладошку, и ты, сжав её, произнесла моё имя. Ты звала меня во сне, и я откликнулся, переживая за твоё спокойствие — ты и так была истощена физически и морально, я видел это. Ты продолжала звать меня, и я тихо спросил, чего ты хочешь, и твой ответ перевернул моё сознание, заставил сердце сделать кульбит, и этот орган, замерев на секунду, начал биться ещё быстрее. Ты произнесла лишь обрывки фраз, но этого хватило, чтобы развернуть мою жизнь на 180 градусов: «…мне нужен ты… Только ты… Я больше ничего не хочу, только чтобы ты был рядом. Всегда…». Выбор… Иногда я думаю, что моя жизнь построена в сплошном выборе. Я стою в магазине своей судьбы и складываю в корзинку своей жизни результаты собственного выбора… И просматривая содержимое, понимаю, что по большей части принимал неправильные решения и неважно, что мне помогали другие люди — делать неправильный выбор… Ведь с последствиями я сталкивался один на один. Я пытался понять, в какой именно момент упустил верёвочку контроля над своей собственной жизнью и превратился в осла, идущего туда, куда велено. И тогда, прислушиваясь к твоему дыханию, я снова стоял перед выбором. Я принимал решение, от которого в дальнейшем зависело будущее. И плевать на себя, да, плевать — уже давно не моя шкурка стояла в личном топе самого бесценного в жизни. Есть кое-кто дороже и важнее… Драгоценный подарок, который я, к слову, не заслужил… Я думал об этом до тех пор, пока первые лучи солнца не проникли в уютные сумерки твоей спальни. Анализировал. Планировал. Просчитывал риски. Я так и не сомкнул глаз. Пора. Пора покончить с этим безумием. Аккуратно переложив тебя на подушку и тихонько вытянув свою ладонь из твоей руки — покинул твою квартиру, оставив лёгкий поцелуй на твоей макушке. Мне нужно было решить очень много вопросов. Я шёл на собственную, личную войну — и будь я проклят, если не знал, за что буду бороться. Я решил начать с самого сложного — разговора с главой рода Гринграсс. Что ж, пришла пора взрослеть и решать проблемы самостоятельно. Разговор вышел тяжёлый, и я знал, что никакие словесные доводы не приведут к желательным для меня последствиям. Поэтому я сделал предложение отцу Астории, от которого он не смог отказаться. Никто в нормальном уме не отказался бы. Я предложил 10% акций от семейного предприятия Малфоев. В вечное владение. Безвозмездно. Как возмещение за расторгнутую помолвку. Причину неудавшегося брака семейство Гринграсс может придумать самолично — мне всё равно. Единственное, что я попросил — заявить в прессу не менее через неделю. Мне нужно было больше времени. Мистер Гринграсс был настолько ошеломлён моим подходом к делу, что просто кивал головой — ведь происходящее просто немыслимо. Я не стал затягивать с обсуждением деловых вопросов, сообщив, что мои юристы свяжутся с ним в ближайшее время. При этом, прямо при нём написал записку в свой офис и отправил совой. Разговор с Асторией закончился ещё быстрее, нежели с её отцом — она заявила со всей аристократической выдержкой, что выйти замуж за такого бесчувственного, равнодушного, не уважающего других сноба — последнее, чего бы ей хотелось. Я чувствовал себя превосходно от этих слов. Дальше предстоял, наверное, самый тяжёлый разговор в моей жизни — разговор с родителями. Когда я только переступил порог Менора — понял, что отец уже в курсе происходящего. У меня мелькнула мысль заняться чисткой среди работников — слишком много верных псов моего отца дышат мне в спину. Выжидая. Вынюхивая. Докладывая. Родители сидели в гостиной, и я не успел открыть рта, как отец с яростью набросился на меня, хватая за пиджак. Мама испуганным голосом умоляла прекратить, но её никто не слышал. Брызжа слюной, отец низким голосом требовал отменить сделку с мистером Гринграссом. Он спрашивал, как я посмел распоряжаться деньгами семьи, разбазаривая то, что строилось веками. Отец называл меня неблагодарным щенком, позором рода и ещё какими-то уничижительными словами… Мне было больно слышать это. Люциус Малфой всё же был моим отцом — плохим человеком, лицемером, но всё же он был моим отцом. Мама уже не сдерживала слёз, рыдая возле нас. Я схватил его руки и силой отцепил от себя. Мне нужно было быть спокойным. Глядя на родителей, я сказал, что не собираюсь жениться на Астории и разорвал помолвку. Мама схватилась за сердце, а отец пускал ядовитые стрелы — он уже догадывался о причинах передачи акций. И прежде, чем он открыл свой рот, плюясь угрозами, я сделал очередное ошеломительное заявление. Смотря прямо в отцовские глаза, стальным тоном я сообщил, что если Грейнджер пострадает так или иначе — я отрекусь от рода Малфой. Если родители будут дальше вмешиваться в мою жизнь — я отрекусь от рода Малфой. Я шёл ва-банк. И будь у меня родной брат — данное заявление не имело бы такого веса. Но я имел огромное преимущество — являлся единственным наследником и отречься от рода, всё равно что ударить в сердце. Род просто перестанет существовать. Я говорил вполне серьезно. У меня мелькнула шальная мысль угрожать поменять фамилию на Грейнджер — но это явно убило бы моих родственников. А они и так едва держались на ногах — поддерживая друг друга. Да и время для шуток было явно не подходящее. При всей моей любви к тебе — никогда не сменю фамилию. Я видел поражение в глазах Люциуса Малфоя. Наверное, он ненавидел меня в тот момент — ведь я разочаровал его. Но он не мог ничего поделать — я сорвался с его поводка. Жаль, что для этого понадобилось столько лет. Уже покидая гостиную, сказал, что мне плевать на их деньги, статус, вес в обществе и на всю ту мишуру до которой мне нет никакого дела. Я не смог удержать ровность тона и тихо произнес, что они всё же, мои родители, и я надеюсь, что однажды они поймут мои решения и примут мой выбор. И тогда, возможно, мы сможем обсудить наши проблемы, чтобы, наконец-то, действительно быть семьей. Быть ей, а не казаться. Я дрожал, покидая Менор. Видимо адреналин начал выходить из организма. Я чувствовал себя свободным. Мерлин! Воздух ещё никогда не был таким сладким. Я дышал. Я жил. Я был. Мне нужно было отдохнуть, но я не мог остановиться, будто во мне бурлили тысяча маленьких механизмов. Прибыв в Министерство и, подавляя в себе желание найти твой кабинет, я провёл весьма увлекательную беседу с твоим начальством по поводу будущего сотрудничества. Сотрудничать, естественно, я желал только с самой компетентной работницей. Ага, будто бы у них был выбор, кого мне назначить. Во время разговора я узнал, что ты взяла месячный отпуск и укатила в солнечную Италию. Что ж, судьба благоволила мне. Хотя бы в этот раз. С чувством усталости от постоянного стресса, изнеможённости я, наконец-то, добрался домой и, не снимая с себя одежды, упал в кровать… Вспоминая последующие недели, я иногда думаю, что действовал чисто на автомате: решал проблемы на работе, готовил документы к старту нашего общего проекта, о котором ты ещё не подозревала, объяснялся с твоими друзьями… Последнее, кстати, вытянуло из меня силы похлеще поцелуя Дементора. Я даже не обращал внимание на их фырканье и провальные попытки остроумия. Я разговаривал лишь с Уизлеттой, так как очевидно, что из всей компании лишь у неё есть мозги и стальные яйца. Я томился в ожидании. Я ждал твоего возвращения. И я признавал, что боюсь твоей реакции… Например, что, вернувшись, ты укажешь мне на дверь. Или испугаешься моих прямых действий. И укажешь мне на дверь. В подобных раздумьях я варился несколько долгих томительных вечеров, пока не решил, что с меня достаточно. Возможно, я и был трусом, но никогда не был глупцом. Я знал, что ты любишь меня и только от моего воздействия зависит твоё душевное спокойствие и равновесие. Понятное дело, что начинать открыто ухаживать за тобой сразу после разрыва помолвки — недальновидный поступок. Общество на раз два свяжет ниточки воедино. Им нужно привыкнуть видеть нас вместе — это и было причиной нашего с тобой сотрудничества. Ну, и возможность залезть тебе под юбку посреди рабочего дня, естественно. Всё происходящее далее выглядело вполне себе естественно. И ты никогда не узнаешь, но я поклялся себе, что всеми силами попытаюсь минимизировать ущерб, нанесённый твоей репутации нашими отношениями… Я прекрасно помнил о твоих далеко идущих планах. Я хотел стереть клеймо Пожирателя смерти — если не на своей коже, то хотя бы в глазах общества, а в моих хранилищах было слишком много золота, которое пора уже было пустить в ход. Благотворительные Фонды, Программа обучения талантливых молодых волшебников, создание мемориалов, помощь семьям, пострадавшим во Второй Волшебной войне — всё это я создавал, курировал, спонсировал… Я делал вклад в твоё будущее — чтобы ты никогда не чувствовала себя несчастной от того, что некто, кого ты очень любишь, набрасывает тень на то, что ты делаешь… И сейчас, опираясь на изголовье кровати, скользя взглядом по строчкам, написанным, понятное дело, магглом — я, вспоминая нашу историю, сжимаю тебя ещё крепче в своих объятиях. Не выпуская из своих рук. Не выпуская из своего сердца. Я знал, что буду бороться за тебя и за наши отношения. Знал, потому что был создан для того, чтобы быть рядом. Ты пришла ко мне в такой момент, что я не смог отказаться. Никогда не откажусь…. Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить. Раны, которые появились, когда пытался освободить руки от цепей — пусть все вылечатся. Пусть в глазах будет такая темнота, что видящий их подумал, что слеп я. Пусть щёки высохнут от слёз, а губы треснувшие — треснувшие… Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Возможно, прошёл через тысячи любовей, но ни одна не запомнилась. Ни одна из них не дополняла мои слова, Ни одна из них не соединяла ночь с утром, Ни одна улыбка так сильно не запомнилась в голове, Ни одна мечта из всех не свершилась, ни один след не остался на теле. Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Моменты, когда плакал тихо, превратились в моменты, когда плакал громко и кричал… Пусть мои руки не тают на ком-то, даже если блуждают по телу Пусть ни одно имя не звучит из моих уст так, как твоё. Пусть все тела, которые пытался поставить на землю, так же как и песок, утекут… То, что считал забывшим… То, что считал отступившим… Когда считал, что не любим — приди в такой момент…. Всё то, что находится в моих венах — всё это тяжесть, благодаря которой я живу Приди в такой момент, чтобы невозможно было отступить… Орхан Вели Канык