Единственный

      Голова болит, и глаза слипаются. Он не спал пару суток, но это не то чтобы его волновало. В конце концов, бывало и хуже. Целая буря мыслей одолевала его, и иногда ему казалось, что у него остались только они — мучительные воспоминания и сомнения, и он вяз в прошлом, как в топком болоте, потому что будущего у него не было. Будущее свое он давно променял на минутное удовольствие, на забытье в больной эйфории. Но не то что чего-то хорошего, его самого, как личности, давно уже не осталось, и в сосущей пустоте, там, где должна была быть душа, а теперь лишь выгоревший пепел, теплилась только лишь одна мысль, что пора это все заканчивать.       Ей-богу, лучше бы он тогда удавился, как и планировал, даже не пытаясь найти что-то хорошее в своей, с первых же дней пошедшей под откос, жизни. Не стремился бы продлить свою агонию, не мучил бы ни себя, ни его, единственного человека, которому когда-либо было не все равно. Раньше он думал, что любил его, но теперь, оглядываясь назад, понимал, что всегда любил только себя, а его лишь использовал: как кошелек, как того, кто всегда будет рядом и вытащит из любой задницы. Мерзко все это и крайне неправильно…       А солнце такое яркое, что аж противно, и в черной кофте с длинным рукавом жарко, а снять ее невозможно, ведь от взглядов окружающих в таком случае он мгновенно провалится под землю. Ему стыдно за самого себя, и это дергает какие-то струнки внутри. Они так оглушительны и противны, что сводят с ума. И руки дрожат. Они беспокойные, им нет места, и от безысходности они жрут сами себя: тонкие ногти ломаются о многочисленные корочки старых и свежих ранок. Он жадно раздирает их, и когда на ладонях уже не остается ни сантиметра живой кожи, когда все кровоточит и болит, так приятно и успокаивающе ноет, он лезет под рукав кофты, чтобы содрать корки еще и на предплечье. Там все совсем плохо, там страшнее, потому что есть язвочки, которые не затягиваются уже который год — укусы смерти, которая лишь чудом обошла его стороной.       От непрошеных, давно покрытых пылью, воспоминаний, корежит, и он запускает палец в одну из этих язвочек, чтобы с новой порцией боли отвлечься. Ему плохо, он чувствует, как под пальцами мокнет от крови и на рукаве темное пятно, но это его не пугает. Его отпускает понемногу, с каждой капелькой крови из него выходит все больное. Все внутри него — одна большая гноящаяся рана, которая нарывает и стремится излиться наружу через воспаленную кожу. Тошно вновь и вновь причинять себе боль, но чувство, с которым срывается особенно твердая корочка, которую предварительно приходится долго, с болью и поломанными ногтями, ковырять, делает легче и спокойнее, хотя бы на секунду.       Опять мгновенное удовольствие, которому он подчиняет себя всего, абсолютно не заботясь о последующей расплате. Вот и сейчас, вместо того чтобы тут же на вокзале броситься под прибывающий поезд и закончить все раз и навсегда, он ныряет в метро и едет по единственному знакомому адресу в Москве, когда-то бедной и грязной, но родной, теперь же слишком торжественной. Как только ее саму от своего пафоса не тошнит… Домой он идти не может, чтобы снова не упасть в свою зависимость и не умирать долго и мучительно. К нему, своему ангелу, тоже бы являться не стоит, но он тешит себя надеждой, что всего лишь побродит по знакомому району напоследок да найдет недостройку повыше, чтобы сделать последний шаг. Ведь это не преступление?       Саша в любом случае не захочет его видеть. Сколько воды утекло — он уж и не помнит его, наверное, или по крайней мере не хочет вспоминать. У него теперь совсем другая жизнь, непременно счастливая и уже без тянущего на дно, вымотавшего все нервы, балласта. Но чем активнее он убеждал себя, что Саше показываться на глаза нельзя, тем сильнее его тянуло к пятиэтажной панельке в глубине переменившегося до неузнаваемости квартала. Новостройки зловеще обступили ее со всех сторон, так и намереваясь поглотить, не оставив камня на камне. На секунду даже стало страшно, что за семь лет знакомый адрес не сохранился, и облезлый домик, который и до этого дышал на ладан, давно снесли. Но вот он, невредимый и как будто совсем не изменившийся — в этом можно было убедиться, не меньше трех раз обойдя его вокруг, сгорая от стыда и одновременно предвкушения. Страшно было даже представлять, как отреагирует Саша, не то что реально подняться на этаж и нажать на кнопку звонка. В том, что обшарпанная дверь и мерзко пиликающий, то и дело заедающий, звонок также остались на месте, не было и сомнений.       Но остался ли по прежнему адресу хозяин? Только сейчас почему-то пришло в голову, что за семь лет Саша мог переехать куда угодно и жить вообще не в Москве. Мало ли, куда его по долгу службы распределили, быть может, даже на Чукотку, искать наркоту у местных оленеводов… Но в глубине души он все-таки понимал, что все это чистой воды бред, иначе не было бы столько лишних сомнений. Подняться, позвонить и, увидев там не Сашу, просто уйти — совсем не страшно, но если вдруг там он, то придется что-то говорить, краснея и пряча глаза. Все попытки продумать заранее свою речь тщетные. Что вообще после всего, что между ними было, ему стоит говорить? По совести, ему бы вообще не появляться в жизни Саши.       Только подумав о том, чтобы просто уйти, даже не извинившись за всю причиненную боль, не сказав спасибо за терпение и в конце концов даже за то, что не выдержал и отослал куда подальше, позволив вырваться из порочного круга «доза-ломка-срыв» и взглянуть на свою ничтожную жизнь трезво; понял, что не сможет. Мысленно сжав свое кровоточащее сердце в кулак, он направился в сторону нужного подъезда. Хоть раз он должен проявить характер и сделать то, что должен. Как бы ни трясло его всего от стыда, особенно когда выходящий парень любезно придержал ему дверь с новомодным магнитным замком и смерил таким уничтожающим презрительным взглядом, что из горла автоматически вырвалось сдавленное «извините».       Да, вид у него был не ахти какой, он и на человека-то был похож слабо: одни кости да испещренная ранами кожа, словно бы он только недавно прилетел с другой планеты и здешняя атмосфера и жгучее солнце его отравляли. Обритая голова также была вся в царапинах и чесалась нестерпимо, а зубы уже через один выпали или же держались на одном честном слове — проще было поверить в то, что он какой-нибудь неосторожный рептилоид, который и не думает скрываться, или же что настал зомби-апокалипсис и он один из восставших мертвецов. Он и сам не понимал, какого черта все еще влачил свое жалкое существование, если все его тело было переломано и отравлено наркотиками. Желудок болел, и тошнило перманентно, из-за чего пищу принимать было почти невозможно, а раздувшаяся и наверняка пораженная циррозом печень зловеще выпирала из-под ребер и придавала коже интригующий изжелта-серый цвет.       «Постучаться, буркнуть свое жалкое «извини» и сбежать куда глаза глядят», — повторял он про себя, как мантру. Стыд сжигал его изнутри, как кислота, но испугаться было нельзя, надо идти, еле волоча мгновенно ставшие свинцовыми ноги. Он решил идти пешком, чтобы точно ни с кем больше не сталкиваться, в особенности лицом к лицу в тесном лифте, но в то же время понимая, что всего-лишь тянет время, чтобы собраться с духом. Духа этого у него было не много, дай Бог, пол чайной ложки наберется, если не меньше. Он мучительно раздумывал над тем, стоит ли эти жалкие крохи силы воли тратить на визит к Саше или же оставить их на прыжок с высотки. Но умом понимал, что совесть ему не позволит, да и наверняка презрительный взгляд когда-то родного человека придаст ему решимости довести хотя бы одну попытку суицида до конца.       Так или иначе, но вот он уже стоял перед нужной дверью, на удивление совсем не обшарпанной, как например та, что расположилась напротив, а новехонькой железной с укоряющей и даже угрожающей лупой глазка. Снова нервы стала точить мысль, что Саша уже давным-давно переехал и что все это зря. Он даже собирался уйти, капризно топнув ногой на развороте, непонятно кому и что доказывая. Он банально боялся быть отверженным, и этот страх преобразовывался в нем в непонятную злобу, и отчаяние, и даже слезы. Его неотвратимо накрывала совсем детская истерика, и чтобы не поддаться ей, окончательно потеряв всякое самоуважение, он сделал отчаянный рывок и со всей силы впечатался плечом в зловещую дверь. Это был абсолютно необдуманный и уж точно неадекватный поступок, но он дал свои плоды: из-за двери послышалось шуршание и тяжелые шаги — на все сто процентов Сашины, тут и гадать не о чем.       Сердце стукнуло в последний раз особенно нервно и гулко, после чего провалилось куда-то в низ живота и навсегда замолкло. Захотелось бежать до судороги во всех мышцах, но ноги словно вросли в пол, и он просто замер как тупой истуканчик, вытаращив невидящие глаза, которые от нервного потрясения заволокло туманом. Саша невнятно что-то пробурчал, поворачивая ключ в замке, и даже глухому было понятно, что те слова предназначались кому-то другому, ведь если бы Саша потрудился хотя бы посмотреть в глазок, то ни за что бы не открыл — это более чем красноречиво читалось в его шокированном взгляде, который последовал затем. Повисло тяжелое молчание. Саша явно ждал объяснений, но ком в горле не давал вымолвить ни звука.       — Коля? — окликнул тот его с неприятной вопросительной и даже подгоняющей интонацией.       Нервы сдали у обоих, и все произошло практически одновременно: Коля, которого морально добило звучание собственного, ненавистного до дрожи, имени, потянулся под рукав, чтобы, подцепив пальцем очередную ранку, по привычке сбросить точащее нервы напряжение; а Саша, истолковав все по-своему, среагировал мгновенно и, заломив руки за спину, впечатал его в белую стену подъезда, наверняка извозив в побелке. В нос ударило мелом, но гораздо приятнее было чувствовать такой знакомый горький парфюм Саши. Столько лет прошло, а он все так же пшикается какой-то дрянью вроде старого-доброго «Тройного». Даже жесткий захват не так уж сильно омрачал радость встречи и чувства абсолютной знакомости, словно бы и не было никаких семи лет между ними.       — Живо сдал все колюще-режущее, что приволок с собой, или, Богом клянусь, уедешь обратно до конца жизни по 317-й статье: «Посягательство на жизнь сотрудника правоохранительных органов». Понял? — прорычал Саша грозно, подкрепив свою решимость непременно выбить все выдуманные им же самим ножи резким давлением меж и без того ноющих лопаток.       — Нет у меня ничего, — побежденно выдохнул Коля, сжав зубы, чтобы ненароком не сболтнуть чего лишнего. За годы в тюрьме он безошибочно научился распознавать эмоции правоохранителей и общаться с ними так, чтобы не так сильно прилетало сгоряча. Сейчас же Саша определенно не был зол, разве что только чуть-чуть, но скорее чертовски напуган перспективой получить заточкой в бок за дела минувших дней.       Естественно, Сашу его честное слово ни капли не убедило, и прежде чем отпустить, Колю тщательно обшмонали, совсем как в старые-добрые, довольно грубо и даже несколько жестоко, однако, вопреки всему, от жестких прикосновений Саши повсюду, от боли в вывернутых плечах и все того же родного запаха невероятно дешевого парфюма, смешанного с потом, ему стало спокойнее, как всегда бывало с ним от боли. Получать ее от Саши, а не от самого себя, было особенно приятно, и он окончательно расслабился, отдавая себя на суд любимому. Пусть делает с ним что хочет, он очень устал (чего только стоило для него собраться с духом и показаться на пороге дома, где его не ждут) — на этом он абсолютно выдохся и более ничего не хотел. Саша же не воспользовался данным ему королевским шансом; лишь развернул Колю лицом к себе, все еще не отпуская рук, и внимательно посмотрел в глаза.       — Зачем пришел? — спросил он несколько раздраженно и с явным скепсисом. Коля, и без того знавший, что ему здесь не рады, даже вздрогнул от почти физически ощущаемого холода, которым повеяло между ними. Зря он вообще на что-то надеялся, Саша все помнит и ни за что его не простит.       — Сказать спасибо за все, — еле выдавил из себя он, почувствовав, как неминуемо к глазам подкатывают слезы. Он совсем не хотел жалости к себе, а потому вдохнул поглубже и задержал дыхание, дав себе слово во что бы то ни стало смотреть Саше в глаза.       Как же он обожал его глаза! Не совсем карие, но какие-то шоколадно-горчичные с мелкими, совсем черными, пятнышками на радужке, они всегда казались ему теплыми, даже когда Саша злился и ругался на него. Сегодня же они открывались для него совсем с другой стороны: сегодня они казались холодными и, даже можно сказать, безразличными, если бы не едва заметная пробежавшая по ним рябь, словно бы полный до краев бокал черного чая с лимоном немного потрясли. Что-то в словах Коли Сашу задело: наверное то, что Коля даже не пытался просить прощения и принятия и впервые искренне поблагодарил. Ранее он воспринимал помощь как должное или даже ненавидел вмешательство в свою жизнь, даже если оно было во благо, например, попытки против воли запереть его в реабилитационном центре или лишить денег, чтобы не на что было купить очередную дозу. Сейчас, решив уйти из жизни, он пробовал хотя бы в последние свои часы не быть мудаком.       — Правда, спасибо, — снова через силу выдавил Коля дрожащим от напряжения голосом. Он даже едва не начал заикаться, потому что горло стиснуло от стыда, и не то что слова не хотели складываться в предложения, даже слоги выговаривались с огромным трудом. Но, несмотря на все это, он продолжил: — Спасибо, что вытаскивал меня из всякого дерьма, носился со мной, как с маленьким ребенком, и пытался вылечить… Черт, да даже за то, что в тюрьму меня запрятал, спасибо. — В конце концов голос все равно сорвался, и грудная клетка пошла ходуном, словно бы пытаясь вытолкнуть из тела весь тот яд, которым Коля так усердно накачивал себя на протяжении стольких лет. Сама его душа, казалось, гнила, как печень, почки и черт его знает что еще, и от этого болела. — Ну, я пойду, — договорил он уже почти совсем бесшумно, после того как Саша, все еще, наверное, не отошедший от шока, так ничего ему и не ответил. Естественно, уходить ему не хотелось, но он понимал, что на этом их пути расходятся. Он даже подался вперед, но его остановил сильный толчок в грудь.       — Хер ты теперь куда уйдешь, — сказал как отрезал Саша, поморщившись, словно от зубной боли. Коля хотел было сказать что-то поперек, возразить, что его не надо больше жалеть и тем более спасать, но был заткнут не менее решительным поцелуем. Искусанные в приступах тревоги губы заныли, и, вторя им, в груди тоже что-то горько заныло. Рот наполнился привкусом железа от потревоженных ранок в воспаленных деснах, и Коле впервые стало страшно не за себя, а за Сашу.       — Не надо, пожалуйста, — моляще прохныкал он, разрывая такой желанный для него поцелуй. — Я заразный, во мне столько всякой дряни… — с тяжелым сердцем выдохнул он, понимая, что все уже случилось и он точно передал своему Саше, любимому и такому дорогому, ВИЧ, гепатит и еще целый букет инфекций, которые жрали его и так подорванный тяжелой химией организм.       — Брось, — уверенно заявил Саша, снова поморщившись, и потащил его в квартиру. Коля не особенно сопротивлялся, хотя его все еще грызла вина за себя, такого грязного, который оскверняет каждым прикосновением своего чистого, святого ангела, который даже в таком ужасном состоянии принял его обратно.       Они целовались долго, ненасытно, словно все семь лет бродили без воды по Сахаре, а теперь жадно припали к источнику с желанной влагой. Иногда нежно, но чаще от нетерпения грубо, наказывая друг друга за то, что были такими идиотами. Саша за то, что Коля в целом пустил свою жизнь под откос, так и не найдя сил хоть раз завершить лечение и выбраться из зависимости; а Коля за то, что Саша его бросил, ни разу даже не написав в тюрьму, не явившись на суд и даже не позвонив, зная, что он уже вышел. Конечно, его можно было понять, но Коля был за это на него обижен и считал, что имеет на это все основания.       Никто из них не был прежним, и они исследовали друг друга, ощупывая, сжимая и даже щипаясь. Саша набрал приличный вес и стальные мышцы, Коля же еще сильнее похудел и даже осунулся, но от этого не стал для Саши менее привлекательным; по крайней мере он с тем же желанием и нетерпением стаскивал с него одежду, ничуть не стесняясь многочисленных шрамов и язв. Ему будто вовсе отбило чувство брезгливости, он самозабвенно обводил пальцами и языком вспухшие розовые полосы на запястьях Коли — следы селфхарма и попыток суицида. Он царапал и без того израненную кожу, и Коля под его прикосновениями буквально выл от возбуждения.       Им обоим было как никогда хорошо, и они забыли обо всем: времени, месте, да и вообще о каких бы то ни было приличиях, повалившись на пол прямо в неправильной формы коридоре с не самым дорогим ламинатом. Среди ботинок было грязно, но этим же словом можно было охарактеризовать весь их неправильный роман, и оба они были настолько увлечены друг другом, что не обращали внимания на впившиеся в голую кожу частички песка или чего-то еще содержащегося на полу. Коля был на спине, а Саша, как обычно, сверху — так им обоим было удобнее, да и при всем желании Коля не смог бы перехватить инициативу ни физически, ни морально. Его, как собачку, в местах не столь отдаленных научили подставляться, и теперь его крыло воспоминаниями, которым он не мог сопротивляться.       Только из-за своего травмированного мозга, который то и дело подсовывал ему неприятные картинки многочисленных изнасилований, он не хотел отстранять Сашу, опять извиняться и что-то ему объяснять. Да Коля и сам хотел этого секса, и небольшие неудобства не были достаточным аргументом, чтобы все прекратить. По правде говоря, в глубине души ему даже нравилось ненавидеть себя, чувствовать грязь снаружи и внутри, представлять себя чьей-то бездушной игрушкой, как нравилось царапаться и срывать корочки с ран. Его успокаивала боль, заставляя чувствовать себя живым, и боль душевная не была для него исключением. Саша это будто понимал и с лихвой, но крайне уважительно давал ему все это: одним своим присутствием дергая воспаленные струнки где-то глубоко внутри и входя резко, не особо церемонясь и почти без смазки, если не считать ту, что была на презервативе, который он непонятно когда и откуда достал.       Каким бы ни было его уверенное «Брось», которое он так небрежно швырнул прямо в лицо паникующему Коле, а все-таки мозги у него были, и если через поцелуй подцепить что-то и вправду маловероятно, то с незащищенным сексом — прямо-таки с гарантией. Саша согнул его ногу, как назло правую, и Коля взвыл от боли: нет, сама печень не болела, даже будучи в полусгнившем состоянии, зато, раздувшаяся, в таком положении прекрасно давила на все остальные внутренние органы, вызывая непередаваемое ощущение, что все внутри превращается в кашу, которая вот-вот полезет наружу с порцией рвоты. Пискнув, Коля впился что было сил ногтями в твердую, как камень, напряженную руку Саши, привлекая его внимание.       — Это что? — обескураженно спросил он, теперь намного аккуратнее, но от этого не менее болезненно ощупывая опухоль в правом боку.       — Печень, — с горькой усмешкой ответил Коля, и от нелепости момента ему захотелось заржать в голос, потому что более неподходящей ситуации для подобного объяснения и придумать было нельзя: они оба перевозбужденные и запыхавшиеся, а Саша все еще в нем, при этом больше заинтересован его циррозом, а не членом.       Глядя на его абсолютно наглейшую улыбку, Саша выругался сквозь зубы. Его прямо раздражало такое поразительное пренебрежение собственным здоровьем, и это тоже Коле показалось очень и очень забавным, и он не смог удержать издевательский смешок, что окончательно вывело Сашу из себя. Он заткнул ему рот ладонью, закрывая еще и нос, почти совсем перекрыв доступ кислорода. Он задвигался сильнее, активнее, жестче, практически вбивая Колю в пол, и пусть того еще выворачивало от боли, так еще и голова закружилась от невозможности нормально вдохнуть, это был самый яркий оргазм в его жизни. Судорога прошла по всему телу, и вместо того чтобы закричать, он сжал зубы, вгрызаясь Саше в руку. Тот зашипел, но не пошевелился, он с жадностью ловил каждое мгновение обезумевшего от переизбытка чувств Коли: секунды сменяли друг друга, но его тело все еще не могло прийти в себя, по всему его телу то и дело шныряли разряды мелких молний, концентрирующиеся где-то в районе паха, и казалось, что его не отпустит, пока Саша не уберет руку, дав наконец вздохнуть.       Боль смешалась с удовольствием в адский коктейль, и Коля не знал, куда себя деть, да и нужно ли, не проще ли отдаться в руки Саши и будь что будет. Невероятно, но на протяжении всего того времени, что он задыхался в судороге оргазма, ему даже в голову не пришло бороться. Ему страшно было даже самому себе в этом признаться, но он бы хотел умереть именно так: чтобы Саша задушил его собственными руками, пока смотрит на него таким ненормальным, но влюбленным взглядом, впитывая расширенными до предела зрачками его последние эмоции преданности и любви. Он уже не понимал, от боли или счастья плачет, и молиться ли ему о том, чтобы Саша отпустил или все-таки дал ему задохнуться. Они оба впали в некий транс, и все наверняка бы кончилось трагедией, если бы их обоих не отвлек вопль.       — Это как? Это что? Я… А ты… Как ты мог?! — орал вперемешку с матом парень на пороге. Для них обоих его появление было неожиданностью, оба готовы были поклясться, что не слышали звука открывающейся двери, а значит, и предположить не могли, как долго у их счастливого воссоединения был свидетель.       Саша дернулся и вышел совсем не осторожно, рывком, отпуская Колю, легкие которого загорелись от слишком резкого вдоха. Он кашлял, думая о том, что вот-вот выплюнет все внутренние органы, пока его тело все еще трясло от запоздалых волн оргазма. Он слышал, что рядом Саша ругается с кем-то, но не разбирал слов от усталости. Все, что он мог, — лишь попытаться прикрыться то ли своей, то ли сашиной одеждой да отползти в дальний угол, чтобы не попасть под горячую руку в бурном выяснении отношений этих двоих. Ему было стыдно, но вовсе не за то, что соблазнил чужого парня, а за то, что такой трогательный для него и Саши момент так нелепо прервали. Он бы не хотел, чтобы хоть кто-то видел это. Их роман всегда был тайной, их обоих грязным секретом, а уж теперь, когда Коля выглядит как оживший мертвец, а в Сашу словно вселился бес, когда они оба сошли с ума и слились в грязном, животном сексе…       Колю затрясло от стыда, и чтобы хоть как-то сдержать эту неуправляемую волну жгучих эмоций, с остервенением стал царапать кожу на руках. Боль была для него самым понятным и привычным чувством, и с помощью него он учился ладить со всеми остальными. Он закрыл глаза и погрузился в этот омут, смакуя каждый оттенок своих страданий. Под пальцами мокро, кровь рекой, но с помощью этого простого ритуала ему наконец удается взять себя в руки и начать, пусть на ощупь и с все еще закрытыми глазами, одеваться. Конечно же он перепутал свою одежду с сашиной и натянул его футболку, которая была велика ему как минимум размеров на пять. Он чувствовал себя абсолютно счастливым, вдыхая его парфюм, но это его также пугало, ведь в последний раз такое удовольствие он получал только с инъекцией героина: невесомость во всем теле и полное отрешение от реальности, в которой опять все не в порядке.       Он пробыл в этой прострации около получаса, просто вдыхая запах Саши, прислушиваясь к такой приятной ноющей боли в заднице после анального секса. Ему не хотелось возвращаться в мир, где у Саши есть другой, и они наверняка любили друг друга, если так горячо ссорились. Коля плохо понимал, как работают отношения между людьми, но точно знал, что когда людям наплевать друг на друга, они спокойно расходятся, не разыгрывая оскаровскую драму. Итого, они любили друг друга и строили счастливую совместную жизнь, а Коля опять одним своим появлением все испортил. Он сознательно и методично рушил жизнь любимого человека, искусно перетягивая на себя его внимание, заставляя постоянно решать собственные проблемы. Но он старался не думать об этом, просто дыша сашиным парфюмом и представляя, что он его обнимает, крепко, до ломоты в острых костях.       Из забытья его вырвало легкое похлопывание по плечу и оклик по имени. Наверное, после такой мощной эмоциональной встряски он заснул, потому что не мог точно ответить, когда закончилось выяснение отношений и взбалмошный парень покинул квартиру. Его мозг просто отключился, как перегревшийся компьютер, и он даже не мог ответить себе, чем же все кончилось: окончательным и бесповоротным разрывом или же лишь временной передышкой. Они в былые времена постоянно так делали: Саша уходил курить на улицу, а Коля оставался резаться в ванной — каждый из них снимал стресс, как умел. Вот и сейчас Саша потащил его к окну для разговора, где закурил, стряхивая пепел в переполненную баночку с окурками.       — Можно мне тоже? — прошептал Коля, уже самой своей интонацией извиняясь. Вообще, сигареты никогда его не соблазняли, потому что не давали никакого заметного эффекта на психику, но за компанию он всегда был не против. В конце концов, это такая же привычка, как наркотики или селфхарм.       — Тебе не надо, — сказал, как отрезал, Саша, смотря все это время куда угодно, только не в глаза Коле.       Казалось бы, мелочь, но того снова одолели то и дело всплывающие в голове нехорошие мысли разного толка: о том, что он ничтожество, что Саша его больше не любит, что он виноват чуть ли не во всех бедах этого мира и что ему пора с собой заканчивать, чтобы не причинить еще больше боли Саше — единственному, кто все еще оставался рядом, но прямо сейчас собирался его бросить (Коля готов был поклясться, что это ясно читалось во всех его жестах и мимике). Окно манило его своей открытостью и простотой, и останавливало его лишь то, что пятый этаж ни на что не годен. Сигарета бы спасла его от бесконечного прокручивания всего этого, как при заевшей пластинке; по крайней мере, отвлекла бы. На руках уже не было живого места и прикосновения к ним не давали никакого эффекта.       — Ты правда меня любишь, или это была разовая акция? — спросил Коля довольно грубо, словно бы имел право обижаться и выставляя какие-либо условия.       — Я не хочу тебя любить, — хмыкнул Саша, агрессивно стряхивая пепел, которого на сигарете не нагорело и на полмиллиметра.       — Это не ответ, — осторожно заметил Коля, перебирая в пальцах полы сашиной футболки, которая была ему как платье. Его вновь накрывали стыд и желание сбежать, не говоря о том, что больно для них обоих. Он всегда так делал: от любых проблем сбегал в наркотики, а Саша бежал за ним, вытаскивая из петли или передоза.       — Как было раньше — не будет. Либо ты слушаешься меня беспрекословно, либо уходишь, на этот раз навсегда. Если ты бороться не хочешь, я и пальцем не пошевелю, — рычал на него Саша, как будто специально накручивая себя на гнев. Наверное, чтобы не расчувствоваться и не дать возможности Коле вновь начать свою игру.       — Я чист четыре года… — попробовал хоть чем-то аргументировать Коля, но Саша быстро его прервал.       — То есть не весь срок в тюрьме? — хмыкнул он, подняв глаза к потолку, словно и не ожидая ничего другого. Это был уже не тот Саша, что близко к сердцу принимал каждый срыв, всерьез поддерживал каждую его лживую попытку бросить; он ожесточился, стал критичнее и более не намерен был мириться с загулами Коли.       — К твоему сведению, там больше наркоты, чем суммарно на воле… было. Потом случились некоторые реформы и… — неуверенно начал оправдываться Коля, но Саша слушать все это не хотел и остановил его жестом. Он цепко чувствовал лукавство: на самом деле даже все эти несчастные четыре года были не такими уж чистыми, периодически все-таки получалось что-то достать, либо через многочисленных любовников, либо даже через жандармов, иногда платя слишком высокую цену, но получая не менее ценную награду. Собственное же здоровье он никогда не ценил.       — Ты с сегодняшнего дня больше ничего не принимаешь: ни наркотики, ни алкоголь, ни сигареты, ни даже кофе. Ты себя не контролируешь, значит, контролировать тебя буду я. Если не согласен, уходи сейчас, торга не будет.       От такой безапелляционности у Коли просто отпала челюсть. Чего-чего, а таких жестких условий он никак не ожидал. Саша всегда входил в его положение, пытался договориться и в конце концов жалел, но в тоне нынешнего Саши не было ни капли жалости. Он был жесток, и Колю это добивало, ведь он хотел поддержки, а не поучений. Подобные условия и даже похожим тоном он ставил себе множество раз, и все без толку. Он знал, что не выдержит и что вновь причинит боль Саше, но отказаться от подаренного шанса не мог. Он кивнул, совсем не чувствуя уверенности и лишь цепляясь за то, что Саша в него верил, иначе бы не предлагал вновь сойтись и попробовать с чистого листа, теперь уже на новых условиях. Этому новому, уверенному во всем, Саше, он верил, а себе больше ни капли.       — Хорошо, тогда сейчас я докурю, и поедем с тобой в больницу. Сдашь все анализы, пролечишься. Если я буду в тебя вкладываться… снова, — это «снова» он подчеркнул особенно, — то не обрадуюсь, если через месяц ты скончаешься от цирроза. — Саша говорил подчеркнуто безэмоционально, по-деловому, словно с подсудимым, а не с любимым человеком. Коле объявили условия досрочного освобождения, не иначе. — Там же начнешь лечение у нарколога, пройдешь психотерапию, затем группы «анонимов» каждый день — все, что тебе нужно, чтобы вновь не скатиться на дно, — медленно, с расстановкой, но уверенно продолжил он, лишь раз оглянувшись на Колю, чтобы прочитать его эмоции. — Возражения?       — Ты же сказал, что торга не будет. Никаких возражений, — дежурно откликнулся Коля, потупив глаза в пол. Он чувствовал, как мягко гнется, а затем и ломается под этой непоколебимой уверенностью. Он боялся его подвести, но со всей отдачей дарил себя ему, потому что любил до безумия. — Я могу пожить у тебя, пока все не закончится? Я не могу идти домой, там все напоминает… обо всем, — с бесконечной виной попросил Коля, уже и не надеясь на согласие. Когда-то Саша сам уговаривал его уехать вместе в Москву, чтоб разорвать порочный круг, а сейчас он изменился, стал совсем другим и абсолютно непредсказуемым.       — Я тебе больше скажу, ты продашь свою комнату, хоть за сколько, и положишь в банк под проценты. Если захочешь уйти от меня, можешь сторчать их хоть до последней копейки, а пока пусть останутся твоим стартовым капиталом. Сожжем мосты, — договорил Саша, и впервые за весь разговор улыбнулся. Его улыбка была искренней и даже мечтательной — на Колю у него были большие планы, которым отныне мог помешать только сам Коля и его зависимость. От свалившейся на того ответственности дыхание сперло и брызнули слезы, он до чертиков боялся опять все испортить.       Они долго еще стояли, каждый в своих мыслях. Саша медленно смаковал сигарету, Коля же как будто оцепенел, глядя в окно на скучную многоэтажку. Когда-то напротив этого окна рос высокий клен, бросая дрожащую от ветра тень, теперь же его спилили, настроив взамен бетонных джунглей. Теперь посмотреть в окно было не интересно без больной склонности к подглядыванию за нижним бельем соседки. Коля перевел взгляд на Сашу, ведь гораздо приятнее было наблюдать за тем, как его пухлые губы обхватывают фильтр, и острее очерчивается ямочка на подбородке, когда он вдыхает. Он почесывает колкую от трехдневной щетины щеку, и Коля отвечает на его жест, потрогав собственный, раздраженный от поцелуев подбородок и искусанные, кровоточащие губы. Только сейчас он по-настоящему понял, что сделает все возможное и невозможное, чтобы быть с ним и вернуть долг за все потраченные на него деньги и время, усилия, в конце концов.       — Пойдем? — наконец спросил Саша, сминая тлеющий кончик сигареты о край сооруженной из банки пепельницы. Он вновь был подчеркнуто нейтрален, не огорчен и не рад. Он предпочитал пока не делать поспешных выводов, ничего не ждать и ни на что не надеяться, чтобы вновь не быть обманутым. Коля понимающе кивнул, но у него остался еще один неразрешенный вопрос.       — А как же тот парень? — спросил он осторожно, послушно направившись к двери, отставая от Саши не более чем на шаг.       — Забудь, — отмахнулся от него Саша, как от надоедливой мухи. Он более чем однозначно дал понять, что не хочет обсуждать это ни сейчас, ни когда-либо после. Для них обоих начиналась новая жизнь, в которой не было места прошлому.