Единственный

      Саше казалось, что он любил Колю всегда, буквально начиная с момента, когда ловил вечно выползающего в грязнющий общий коридор карапуза. Колина мать была постоянна лишь в двух вещах: она всегда пила и никогда не следила за сыном, поэтому это приходилось делать Саше. Не то чтобы кто-то хоть раз просил его об этом, просто его тащило к маленькому Коленьке неведомой силой. Поначалу Саша не придавал этому значения. Подумаешь, нравится возиться с малышами — ведь можно отучиться на преподавателя или тренера в детской спортивной секции. Но когда в лихие девяностые страну начало нещадно лихорадить, убивая любые мечты о работе в гос. учреждениях, а Коля подрос и стал проявлять к нему такой же интерес… он понял, что попал по-крупному.       Он пытался заботиться о Коле как об обожаемом младшем братике: следил за ним, когда его мать проваливалась в очередной запой, играл с ним, защищал от хулиганов. Но чем больше времени они проводили вместе, тем больше в нем крепло это позорное преступное чувство. Он его любил. Любил обсасывающего пальцы едва не до трех лет малыша, любил робкого плаксивого дошкольника, который под его трепетным руководством изучал первые буквы и цифры, а больше всего любил угрюмого младшеклассника, который вечно впадал в истерики из-за неполучающейся домашки. Таскал его к себе домой, не позволяя слишком долго оставаться в компании алкашей, и даже иногда оставлял на ночь: тогда он по-джентельменски укладывал Колю в свою кровать, а себе стелил на полу, и, честное слово, это были лучшие ночи в его жизни.       Поначалу мама смотрела на их «дружбу» со снисходительной улыбкой, ей тоже нравилось возиться с малышом, вспоминая раннее детство собственного сына, особенно когда ребенок был не ее и никакой ответственности за него она не несла. Затем смотрела с подозрением, но разрешала им видеться, и вскоре наверняка бы начала подозревать, что Саша неровно дышит к соседу по коммуналке, но, слава Богу, до этого не дошло. Саша понял все, как только его собственные гормоны на момент полового созревания взбесились, определив наиболее привлекательными сексуальными объектами одноклассников, а не одноклассниц. Он был болен гомосексуализмом и тянул Колю за собой в это болото, за что ненавидел себя вдвойне.       Еще хуже ему было от того, что Коля был ребенком, глупым наивным младшеклассником, который в рот ему заглядывал только потому, что Саша был старше. Он был для этого ребенка непререкаемым авторитетом и если бы только подумал проявить свои чувства, то непременно бы получил взаимность. У Саши на руках были все карты, но он отказывался ими пользоваться, потому что Колю любил больше, чем себя. По-хорошему, ему давно следовало это прекращать, перестать общаться с малышом и уделять больше внимания ровесникам, но как, если они жили в одной квартире и каждое утро сталкивались в общей ванной или кухне? И эти жалостливые глаза, которыми он так преданно смотрел ему прямо в душу… Нет, действовать нужно было куда более радикально.       — Ты меня совсем не слушаешь! Я тебе слово, ты мне в ответ десять. Я пытаюсь объяснить, но ты уперся, как баран, — ворчала на него мать, агрессивно гремя посудой в мойке. Она уже успела сорвать голос с утра, когда в паре с отцом доказывала, что его идея поступать в военное училище никуда не годится. Отец в конце концов плюнул, сбежав на внеочередную рабочую смену, а она продолжила выносить Саше мозг уже на общей кухне.       — Я тебя слушаю, но принимаю собственные решения, — стойко держал удар Саша. Он понимал, конечно, что его предложение скоропостижно покинуть родительское гнездышко не встретит оваций, но чтобы настолько в штыки — этого никак не ожидал, но отступать был не намерен. Ему нужно было обрубить все концы, уехать из этого города и встречаться с Колей пару раз в год, неловко сталкиваясь в захламленном вещами коридоре, и ничего более — как и должно быть.       — Какое решение ты можешь принять, горе ты мое? Умереть под пулями или от мины? Я и так переживаю, как бы ты под призыв не влетел, на взятку в ВУЗ собираю, сколько могу, а ты удумал в самое пекло лезть. Не стыдно? — в который раз стенала она, и внутренне Саша был с ней согласен. Только отгремел Афган, который на тот момент еще слишком маленький Саша запомнил только по сводкам из новостей, а теперь на юге страны зрела Чечня, которая наверняка затянется еще на ближайшие двадцать лет. Но это был его единственный шанс все изменить.       — Нет, — фыркнул Саша, поднимаясь с места, чтобы закончить этот пустой диалог. Все он понимал, и перед матерью было стыдно, но стоит только ему показать это, как она вцепится в глотку и не отпустит, пока не получит желаемое.       — Куда?! — взревела мама, загораживая ему выход из кухни. Он же мягко взял ее за плечи и одним упрямством смог сдвинуть ее достаточно, чтобы, вжавшись в захламленный кухонной утварью шкаф, проскользнуть к двери.       — Гулять. Буду поздно, — бросил он через плечо, сбегая как можно быстрее, чтобы мама не стала его догонять и снабжать лишними напутствиями. Он для себя уже все решил.       — Я тебе дам «поздно»! — бессильно прокричала она ему вслед, но останавливать не спешила. Она и без того слишком сильно опекала Сашу, одновременно боясь и потерять любимого сына, и вырастить слюнтяя, не отлипающего от маминой юбки, поэтому в большинстве спорных ситуаций могла лишь бестолково кричать да всплескивать руками, самоустраняясь — так было и сейчас.       Саша бесстыдно пользовался ее бессилием, регулярно не слушаясь: целыми днями пропадал на улице, курил, приносил из школы тройки — он был хулиганом, и маму это злило, но в глубине души она гордилась своим сыном. Саша был не идеален, но силы воли и решимости ему было не занимать — эти качества помогут ему в армии. В конце концов, военное училище — не самое плохое и уж точно не вынужденное решение. Саше нравились уроки ОБЖ, интересовали игра в Зарницу и книги про оружие и военную технику. Ему бы и правда понравилось строить военную карьеру, если бы не страх погибнуть на поле боя, но и это в глубине души казалось ему романтичным. Ему лучше будет в училище, где больше надо работать руками, а не головой.       Так он убеждал себя, практически уговаривал, но конечно же понимал, что главным аргументом для него была возможность быть подальше от Коли, ведь сам он не справлялся. Как и всегда зайдя в его комнату без стука и найдя там лишь распивающих уже третью бутылку алкашей во главе с женщиной, которая только по чистой формальности могла называть себя матерью, понял, что Коля снова сбежал. Опасения его подтвердились отсутствием маленького пуховика на крючке и ботиночек. Саша выругался сквозь зубы, проигнорировав раздраженное «э-э» из-за стола, пулей вылетая в коридор, чтобы одеться и пойти искать обиженного мальчишку. Он чувствовал, что что-то случилось, сердце его было не на месте.       Не то чтобы это случалось с Колей в первый раз, но он наверняка слышал утренний скандал Саши с родителями и постеснялся зайти к нему, поэтому мерз теперь где-то в своем игрушечном пуховике, хотя мог бы просто подождать… Саше потом возиться с его соплями от переохлаждения и мучиться чувством вины из-за своего решения уехать. Он переживал за него, как клуша-наседка за своего ненаглядного птенчика, и ничуть этого не стеснялся, выдохнув с облегчением, когда нашел Колю неподалеку, всего лишь этажом ниже у окна на лестничной клетке. Он ревел, выводя на заледеневшем окне замысловатые узоры, и это было так Саше знакомо, что в душе у него расцвело очень приятное чувство, ничуть не жалости, а чистой платонической любви.       Коля конечно же заметил его, но отчего-то не привычно кинулся на него, рассказывая о всех невзгодах, а отвернулся, еще и пряча голову в плечи, чем больше насторожил Сашу. Тот, не церемонясь, за плечо развернул его к себе и только теперь заметил ужасающий лиловый синяк на скуле, наплывающий еще и на глаз, совсем свежий, потому что вчера вечером, когда Коля приходил к нему в гости, чтобы посмотреть мультики, его не было. Сашу заколотило от злости, ведь, даже не спрашивая, он знал, кто посмел тронуть его драгоценного и самого любимого мальчика… Сердце снова кольнуло противоречиями: Саша понимал, как неправильно и, прямо говоря, мерзко чувствовать подобную нежность к ребенку, но поделать с собой ничего не мог.       — Она снова тебя бьет? — резко спросил Саша, не сумев скрыть клокотавшую в душе злобу. Он попытался аккуратно ощупать синяк, чтобы определить масштаб катастрофы, но Коля обиженно насупился и откинул его руку, снова отворачиваясь к окну.       — Нет… не она, — замялся он, добавляя к линиям на окне еще пару штрихов, и тогда в кажущемся хаосе полукругов и зигзагов Саша разглядел необычайную художественную стройность. Это была схематичная роза невероятной красоты, сотканная из тончайших нитей. — Сам виноват, попал под горячую руку, — добавил Коля и, заметив, как Саша с раскрытым ртом разглядывает его рисунок, стер его одним резким движением горячей ладони.       — Давай вернемся, ты пальчиком укажешь на того, кто тебя обидел, и я ему дам сдачи? — предложил Саша, с умилением наблюдая за тем, как смущенно краснеет Коля, пытаясь быстро стереть и другие свои рисунки.       — Не надо, — ожидаемо отказался Коля. Он никогда не любил, что Саша ради него лез в драки, то ли будучи слишком нежным и впечатлительным, не воспринимая любые формы насилия, то ли переживая за самого Сашу, а то ли все вместе.       — Я никому не позволю тебя обижать, даже если это твоя мама, — раздраженно начал Саша, но, опомнившись, смягчил тон, когда стал говорить про маму. Эта тема была для Коли болезненной, как гноящаяся рана, и он был еще слишком мал, чтобы трезво посмотреть на ситуацию и перестать боготворить ее, уничтожая самого себя.       — Я знаю. Это не она. Мужик какой-то, хахаль ее, уймись уже, — рыкнул Коля и был таким невозможно милым в своей беззубой злобе, что Саша не удержался от замечания.       — Слово «хахаль» плохое и грубое. Не перенимай словечки от маминых друзей, — проговорил он дежурно. Коля чуть ли не с самого рождения рос как трава, еще и с самым дурным из возможных примеров перед глазами; его некому было воспитывать, кроме Саши, и без его наставлений Коля стал бы тем еще маргиналом с напрочь сбитыми моральными координатами.       — Мне не пять лет, — насупился он, но послушно сжал губы от стыда за свой длинный язык. Теперь он был совсем красным, даже торчащие из-под совсем дешевой черной шапки кончики ушей алели, но вовсе не от холода.       — А ведешь себя так, будто пять, — с усмешкой заметил Саша, хоть с высоты своих шестнадцати видел мало разницы между пятью и десятью годами в плане серьезности и сознательности, особенно в Коле, который почти не общался со сверстниками и оставался все таким же непосредственным и наивным.       Коля снова надул губы, но робко взял Сашу за руку, а затем, осмелев, обнял его, ткнувшись холодным носом в шею Саши, куда доставал, только встав на цыпочки. Опять Сашу кольнуло виной за то, какие грязные мысли вызывал в нем этот малыш. У Саши уже сломался голос, и он пару лет как сбривал пушок на подбородке, а Коля все так же по-детски писклявил, и его голову не занимали взрослые проблемы вроде разницы между дружбой и любовью. Сколько раз они обменивались ничего не значащим «я люблю тебя», только вот для Саши это теперь принимало совсем другой смысл, за что ему было невероятно горько. Он отстранил Колю, натягивая на лицо лживую беззаботную улыбку, и быстро сменил тему, чтобы не вызвать подозрений.       Он пригласил Колю погулять, благо, день был солнечным, хоть и морозным — весна в этом году явно не задалась, и, несмотря на середину марта, снег еще и не думал таять. Саша не любил зимы, потому что колина комната находилась на углу здания, обдуваемая всеми ветрами, и как только столбик термометра опускался ниже нуля, Коля начинал кашлять и захлебываться соплями. Сам же Коля, не придававший слишком большого значения собственному здоровью, зимы просто обожал: за то, что можно было рисовать горячими пальцами на заледеневшем окне, валяться в снегу, закидывая Сашу снежками, ну и конечно же на картонке с визгом съезжать с горки — и это в который раз напоминало Саше, что Коля совсем не спешит взрослеть.       Пока Коля приходил в полный восторг, кубарем катясь с утрамбованной до ледяной корки горы снега, Саша краем глаза наблюдал за ним, закуривая уже вторую сигарету. Эта была та еще вредная привычка, с которой он честно пытался бороться, но не потому, что боялся умереть от рака легких, а потому что Коля перенимал от него все без разбора, и хорошее, и плохое, и в скором времени мог тоже начать курить. Подростковый бунт был у него не за горами, стоит подождать еще год или два, и поскольку матери было на него глубоко плевать, бунтовать он станет против Саши — единственного оплота адекватности в его насквозь неблагополучной жизни. Перестанет слушаться, станет делать все, чтобы его позлить…       Саша разочарованно поймал себя на мысли, что планирует совместное будущее с ним. Это было неправильно, Коля был слишком мал, чтобы ответить ему взаимностью, да и вообще хоть кому-либо. Только недавно он спросил у Саши, что значит «трахаться», и тот, подавившись воздухом, привычно ответил ему, что это слово плохое и его повторять не нужно. Коля ни разу не видел адекватных любовных отношений, а что еще хуже — не мог отделить собственных убеждений от Сашиных. Один неверный шаг, одно неправильно интерпретированное прикосновение или даже взгляд, и Саша неосознанно потянет Коленьку в свою яму гомосексуализма. Он ни за что себе не простит, если научит Колю плохому. Он с пеленок его растил, опекал и воспитывал, поэтому просто не мог облажаться на излете. Это нужно было прекращать.       Но как объяснить прямо-таки обожествляющему его ребенку, что им придется расстаться? Что Саши больше не будет рядом и некому больше будет ткнуться со слезами в плечо, когда мать вновь станет распускать руки, некому будет пожаловаться на хулиганов, изводивших его в школе, никто не посмотрит за ним, когда он будет дрожать от озноба при очередной простуде. Ладно, с последним могла справиться его мама, если Колина так и не возьмется за ум, она хорошо относилась к Коле и явно скучала по временам, когда Саша был таким же послушным и наивным. Но с остальным-то что делать? Мама никогда не будет относиться к Коле как к родному сыну, а значит, и смысла не было просить ее заботиться о нем, как до этого Саша — со всей любовью и отдачей. Саша хватался за любые аргументы, лишь бы не уезжать и тем более не сознаваться в этом Коле. Он точно воспримет это как предательство.       Вскоре продрогший до нитки Коля, прихрамывая, подошел к нему, и Саше пришлось скинуть в сугроб недокуренную сигарету, чтобы не дышать на него едким дымом. То, что он по доброй воле отлип от горки и сам подошел к Саше, говорило о том, что он совсем продрог и вскоре начнет стучать зубами, поэтому его срочно следовало завести в теплое помещение. До их дома было минут пятнадцать пешком, поэтому Саша потащил Колю в ближайший подъезд с новомодным кодовым замком. Саша знал код, потому что там жил его друг, как и знал, что там тепло и даже на лестничной клетке есть батареи, на которых можно просушить хотя бы шапку и варежки.       Коля с открытым ртом разглядывал чистый подъезд, выкрашенный не в мерзкий зеленый, а нежный пыльно-розовый цвет. Это был один из самых богатых домов в районе, который и рядом не стоял с их вековой общагой, и в этой обстановке Коля чувствовал себя неуютно и не сбегал только потому, что Саша был рядом и его можно было нервно держать за руку, потупив глаза в пол. Сашу вновь в сердце кольнула вина. Ну куда этот зашуганный мальчик без него? Коля боялся даже собственной тени, привык чувствовать Сашину защиту, не мог оставаться один и полагаться только на себя. Саша не мог предать его доверие, еще не поздно было бросить дурацкую затею с училищем.       — Я слышал, как ты утром ругался с родителями, — как будто почувствовав все сомнения Саши, начал Коля. Он не мог найти себе места от переживаний, поэтому потянул левую, свободную, руку в рот, чтобы сгрызть остатки ногтей. Саша терпеть не мог эту его привычку и в прежние времена затянул бы нотации по поводу грязных рук и червей в животе, но сейчас не хотел обрывать такой важный для них обоих диалог.       — Я еще не решил, это все пока по воде писано. Мама очень против, — сразу начал оправдываться Саша. Именно поэтому он хотел как можно дольше не говорить Коле, чтобы не расстраивать лишний раз — ему и без Саши хватало проблем в жизни.       — Я буду скучать, — прошептал Коля одними потрескавшимися губами, и голос его задрожал. Он вот-вот готов был заплакать, но, видимо, стеснялся перед Сашей. — Ты сильный и смелый, но если вдруг с тобой что-то случится… Война — это же страшно, — пропищал он и так внимательно впился взглядом в глаза Саши, что тот не выдержал и отвернулся.       — Но кто-то же должен Родину защищать, — лицемерно пожал плечами он. Саша не мог назвать истинную причину, да и Коля бы его не понял — он наверняка считал их общение простой дружбой или же соседской любезностью.       — Можно это будешь не ты? — наивно попросил Коля и бесцеремонно потрепал Сашу по плечу, привлекая его внимание. - Я люблю тебя, а если тебя убьют… — продолжил он, опять прожигая Сашу полными слез глазами.       — Не говори этого, — сорвался он, среагировав на невинное «люблю» из уст Коли. Его снова кольнуло виной сразу за все: и за то, что неправильно влиял на Колю, и за то, что, чтобы все исправить, ему нужно было причинить еще более сильную боль. — Ты ничего не понимаешь! — Нервы Саши были совсем уже на пределе.       — Я не маленький! — заупрямился Коля, испугавшись злости Саши, даже отступил на шаг, будто его снесло волной совершенно не заслуженного им гнева.       — Нет, Коля, ты маленький. Тебе только исполнилось десять, ты смотришь мультики и коллекционируешь пробки от бутылок, с радостью лепишь снеговика и катаешься с горки, ты не знаешь многих взрослых слов и с трудом различаешь хорошее и плохое, — завелся Саша, не в силах остановиться и не обвинять Колю в том, в чем он был вовсе не виноват. — Ты маленький и не понимаешь до конца, что такое любовь и смерть, ты… — Саша говорил и говорил, при этом до ужаса боясь сболтнуть лишнего. Он ждал, что Коля обидится на него за резкие слова, затопает ногами в слезах или даже сбежит, но уж точно не кинется ему на шею с объятиями.       — Да, я маленький. И куда я без тебя? — прошептал он на ухо Саше (как только дотянулся?) и потерся мокрой щекой о его колючую шею, ластясь, как кот. Не было в Коле ни капли злости или обиды, только страх, который заставлял его дрожать, словно в лихорадке.       Саша хотел бы что-то сказать, хотя бы соврать от безысходности, чтобы ненадолго его успокоить, но не мог. Нужных слов не находилось совершенно, так еще и перевозбужденный Коля все глубже вгонял его в ступор, подпрыгнув, чтобы поцеловать его в щеку, так по-детски невинно и наивно, как будто это что-то исправит, а не сделает все только сложнее. Саша безотчетно потрепал его по голове, ероша торчащие во все стороны мокрые волосы, но, опомнившись, отнял руку. Конечно же Коля не вкладывал в этот жест никакого смысла, он просто не хотел терять единственного друга и выражал свои чувства, как умел.       — Не делай так больше, мальчики не целуются, — скрепя сердце отругал его Саша, напоказ утирая щеку. Он поморщился, но вовсе не от брезгливости, а от досады. Он хотел бы поцеловать Колю в ответ, но только не мог себе этого позволить, потому что имел совсем другие, гадкие мотивы.       — Прости, — опешил Коля, автоматически утирая собственные губы. Он выглядел таким потерянным в этот момент, таким невозможно милым, что Саше тут же захотелось извиниться в ответ и все ему объяснить. И это правда бы сработало, если бы Коля был чуть старше и чуть меньше значения придавал общению с Сашей.       Коля виновато топтался на месте, то открывая, то закрывая рот, явно силясь что-то сказать, но от каждой идеи отказывался, наверняка боясь осуждения Саши. Каждая его попытка объяснить, что Саша ему важен и нужен, что он будет очень сильно скучать по нему и переживать за то, как бы он не погиб на поле боя, воспринималась в штыки, и Саше было за это стыдно. Саша хотел бы его обнять и пообещать, что все будет хорошо, но застыл, чтобы не наделать ошибок, чем еще больше усугублял ситуацию. Коля долго мялся и в конце концов заплакал, как обычно впадая в истерику, когда не мог решить сложную задачку в домашке по математике. Вот только это была реальная жизнь, что все осложняло до невозможности.       — Не уезжай, ну пожалуйста! — пропищал он, то и дело прерываясь из-за неровного дыхания. Он всхлипывал, остервенело растирая красные от слез глаза. Саша же из последних сил сохранял нейтралитет.       — Я бы все равно уехал. Годом раньше или позже — либо армия, либо институт. Я буду приезжать на каникулы, хорошо? Но только если ты перестанешь реветь, как девчонка, — проговорил он лживым спокойным голосом, стараясь самого себя убедить в том, что их расставание неизбежно. Пока Коля будет учиться в школе, жизнь Саши претерпит большие перемены: образование, работа, семья, в конце концов. О последнем он подумал без удовольствия, только потому, что так было нужно. Жена, дети… и никакого Коли, который смотрел на него полными отчаяния глазами, и губы его дрожали.       — Каждые выходные? — с надеждой спросил он, ухватившись за хлипкую ниточку, и как бы ни жаль было Саше рушить его наивные мечты, он лишь покачал головой.       — Только на каникулы, там с этим строго, — отрезал он, отведя взгляд, не в силах больше выносить поток бессильной обиды и злости, исходивший от Коли.       Саша стал безотчетно отколупывать куски отошедшей побелки со стены, пытаясь привести мысли в порядок. Он знал, что этим разговором причинит Коле боль, но сколько бы ни представлял себе их диалог, пытался подобрать слова и объяснить свое мнение мысленному образу дорогого Коленьки, чтобы не ранить его, и все равно настоящее прояснение отношений застало его врасплох, и он опять все сделал неправильно. Коля больше не подошел к нему, лишь минуту потоптался рядом, наверняка ожидая каких-то еще слов от Саши (извинений или же еще одного обещания непременно приезжать на каникулы), но трусливо оцепенел, боясь еще сильнее усугубить свое положение. Саша знал, что Коля тонко чувствовал его ложь, как знал и то, что правда ранит его еще больше. Ну как можно было испытывать глубокие, совсем не братские, чувства к этому ребенку? Саша просто чудовище, его срочно нужно изолировать от общества — и армия подходила для этого идеально.       Он специально тянул время, ожидая, что Коля сбежит, окончательно обидевшись на него, ну или хотя бы сменит тему. У Саши слова никак не подбирались. А Коля верил ему без тени сомнений, безукоризненно слушался и чуть ли не поклонялся, а потому молча смотрел и плакал, ожидая поддержки, а Саша теперь боялся даже прикоснуться к нему, потому что чувствовал, что если даст слабину сейчас, то потом уже не отпустит. Он маскировал, как мог, свои переживания, потому что знал — Коля ответит на любое его чувство и действие, и это по-настоящему пугало его. Он не хотел верить, что его драгоценный Коленька тоже гомосексуальный извращенец, как и он сам. Все эти поцелуи, объятия и бесконечные признания в любви — их так просто было перепутать с настоящими проявлениями чувств, хотя на деле это Саша научил его так общаться.       — За тобой приглядит моя мама, все будет нормально, — наконец сдался Саша, но так и не смог сказать слово «хорошо», потому что это было бы совсем бесстыдным враньем. Все будет именно «нормально» — как у всех.       — Не надо за мной приглядывать, — огрызнулся Коля, притопнув ногой от упрямства, и Сашу это рассмешило, ведь было так знакомо. Коля в упор не замечал, что Саша его опекал и относился как к младшему братику, он абсолютно искренне верил, что они просто дружат. Шестнадцатилетний парень и десятилетний малыш, ага.       — Значит, я тебе не нужен? — не удержался от подколки Саша, честно стараясь не насмехаться так откровенно над Колиной наивностью. Саша не хотел обижать Колю, а у того напрочь отсутствовала самоирония.       — Я тебя люблю, — упрямо повторил Коля, непонимающе проводив взглядом вновь отвернувшегося Сашу. — Ты мой друг, мне нравится с тобой… — продолжил он уже не так уверенно, почти переходя на шепот.       — «Люблю» говорят тем, кого любят как пару — девочкам, Коль. Если будешь говорить это всем подряд, тебя могут не так понять, — нехотя проворчал Саша, стараясь придать своему тону уверенности и строгости. Он не собирался подробно объяснять Коле о гомосексуальных извращениях, но предупредить быть осторожным с языком обязан.       — А маме можно говорить, что я ее люблю? — испуганно спросил Коля, пораженный неожиданным открытием. Он и не думал спорить, веря каждому слову Саши, и этой своей податливостью и внушаемостью его соблазнял. Саша мог бы по-свински соврать Коле, что любить мальчиков нормально, и тогда бы тот не испытывал никакой вины, отвечая старшему товарищу взаимностью… но как же это было мерзко.       — Можно, — разрешил он с царского плеча и очень бы хотел добавить «но не нужно», но это было бы совсем жестоко. Кроме Саши, у Коли была только мама, и ломать его хрупкий мирок было нельзя, да и незачем. Коля был уже достаточно взрослым, чтобы понимать все грехи своей матери, и если продолжал любить ее беззаветно, то так и должно быть.       После этого Коля уже не пытался уговорить Сашу остаться, он уже выложил все карты, и Саша играючи их перебил. Чтобы хоть как-то продолжить диалог, он стал рассказывать о школе, как достают хулиганы и опять ничего не получалось в математике — жаловался, но Саша и не думал ругать его за это. Пусть лучше плачется ему, а не мамаше-алкоголичке, которая в лучшем случае проигнорирует его проблемы, а в худшем назовет Колю хлюпиком и схватится за ремень. Избивала она Колю страшно, и управы на нее практически не было: о милиции не стоило и заикаться, сам Коля дать сдачи то ли не умел, то ли не хотел, и только высокого, вымахавшего под метр восемьдесят, и крепкого Сашу она иногда слушала, и то периодически угрожая натравить на него своих дружков. Оставлять Колю наедине с этим демоном было решительно нельзя, но и по-другому невозможно.       Потом они вернулись на горку и так кочевали то на улицу, то в теплый подъезд до самого вечера. Коля пытался втянуть Сашу в свои детские игры, и тот, чувствуя непреодолимую вину за свой скорый отъезд и то, что это скорее всего их последняя зима вместе, соглашался и катиться с ним в обнимку с горки, и лепить снеговика из серого раскисшего снега. Дети вокруг наверняка думали, что Саша гуляет с приставучим младшим братиком, и его грызла тоска за то, что это было не так. Насколько проще было бы оставлять Колю, зная, что за ним присмотрят нормальные родители, которые не бросят его на произвол судьбы, уйдя в очередной запой, и не станут лупить просто так, от злости за собственную неудавшуюся жизнь. Саша определенно попробует уломать своих маму и папу приютить Колю, надавив на жалость и рассказав, как для него важно знать, что с другом все хорошо, но даже не надеялся на успех.       Саша был не по годам серьезным и ответственным, уже пытался подрабатывать, после школы таская коробки в местном магазине, и вносил лепту в семейный бюджет, и все равно им не хватало — такие времена были, приходилось не жить, а выживать. Пойти в военное училище — хорошее решение еще и потому, что там кормили и снабжали формой (какой-никакой одеждой), и многие из его одноклассников также собирались уходить после девятого класса, чтобы освободить семью от лишнего рта. Его мама никогда не жаловалась, с радостью подкармливая свежеиспеченными булочками часто гостящего у них Колю, но стоило лишь Саше заикнуться о том, что следует пожаловаться в органы опеки и забрать Колю в нормальную семью, как она взвилась на пустом месте и запретила даже думать об этом. Ситуация была абсолютно безвыходная и не в силах Саши ее изменить, только терпеть никудышную Колину мать и помогать по мере возможности. А со следующего года уже и этого не сможет.       Он сжал на прощание промокшего до последней нитки Колю в объятиях. Раньше бы еще расцеловал в обе щеки, но сегодня уже ругал Колю за то же самое и не хотел его дезориентировать нарушением собственных правил. Саша старался воспитывать его последовательно, избегая лишних противоречий и сомнений, и только этим уже завоевал непререкаемый авторитет. Для Коли все выглядело логично: Саша вырос и хочет пойти учиться. В душе же у самого Саши царил полнейший сумбур, мучая его, высасывая последние соки. Каждая встреча с Колей — счастье и легкость; удивительно, но они никогда не ссорились, лишь иногда спорили по пустякам, чаще ради развлечения, а не поиска истины. После же, когда неизбежно приходилось отпускать его в логово вечно пьяной матери, было и горько, и стыдно, и больно. Саша никогда не был сентиментальным, но в такие моменты хотелось плакать, но не от жалости к Коле (его-то все устраивало вполне), а от собственного бессилия перед абсолютным злом. И еще от того, что не меньшее зло зрело в нем самом.       Возвращался домой он уже затемно, но ничуть не поздно, как грозился маме недавно. Ожидал продолжения утренних баталий по поводу училища, но никак не подчеркнуто спокойного отца, который, только завидев его, пригласил выйти поговорить наедине. Мама в ответ на это лишь обиженно поджала губы, но истерить не стала, видно, все еще обсудив с отцом. Саша, понимая, о чем пойдет разговор, напрягся, наблюдая за тем, как невозмутимо папа накидывает тяжелый бушлат, явно собираясь выйти на улицу, подальше от чужих ушей. Отца Саша очень уважал и даже боялся, опасался его разочаровать и лишний раз спорить, но вопрос об училище был для Саши принципиальным, и если родители решили его не пускать… придется поругаться. С папой спорить было себе дороже, и Саша тихо молился, чтобы ему не пришлось этого делать, чтобы самый близкий ему человек понял и пошел навстречу сам, не устраивая ему выволочку за свободомыслие.       — Сын, — начал он после неловкой паузы, закуривая сам и предлагая сигарету Саше. Папа ему достался на редкость понимающий, поэтому, когда узнал о его вредной привычке, не стал устраивать скандал и выдумывать адские наказания, вроде выкуривания целой пачки за раз, и даже сам стал покупать ему сигареты, которые считал хорошими, — знаю, ты уже все обдумал, взвесил все «за» и «против», и наше мнение тебя мало интересует…       — Это не так! — не выдержал заранее готовый обороняться Саша, и уже через секунду ему стало стыдно за собственную бестактность. Отец не стал ругаться за то, что сын его перебил, лишь покривил губами и сделал очередную затяжку, словно так и было задумано.       — Но если я тебе в очередной раз скажу, что армия — это опасно и безрассудно, то ты меня не услышишь, — с усмешкой заметил он, нервно стряхивая пепел в урну у подъезда. Тусклый фонарь под козырьком освещал лишь маленький пятачок земли у самой двери, и ночь стояла на редкость черная (через затянувшие небо густые облака нельзя было разглядеть ни единой звезды, из-за чего Саше казалось, что они с отцом одни в целом мире).       — Я подумал, что вам будет проще, если я поступлю в училище — там кормят бесплатно, одежду дают… Да и вообще, это образование и перспектива в дальнейшей работе, — говорил Саша все более неуверенно, особенно когда видел, как папа с каждым его словом все больше хмурится.       — Деньги не проблема, уж единственного-то сына я подниму, — упрямо заявил он, посмотрев на Сашу с некоторой укоризной, обидевшись на то, что сын смел в нем сомневаться. — Ты мне вот что скажи: ты этого хочешь или пытаешься быть нам удобным? — поставил он вопрос ребром. Отец, как всегда, видел корень проблемы и прицельно бил в него.       — Хочу, — уверенно заявил Саша, поколебавшись всего секунду. Дело было не только в Коле, от которого он хотел сбежать куда подальше, не за горами уже была взрослая жизнь, в которой нужно было делать первые шаги: получать образование и определяться с профессией — и армия на фоне общей неопределенности Сашу привлекала. Он хотел как можно раньше встать на ноги и приносить пользу обществу.       — Мне твоя затея не нравится, но ты мой ребенок и я поддержу тебя во всем. Только матери не говори, что я тебе разрешил, не стоит ее лишний раз нервировать. Вместе скажем, когда поступишь. Какие там экзамены, ты узнавал? — с деланным спокойствием согласился папа, и Саше стало стыдно за то, что заставляет родителей сходить с ума, а отца в особенности, ставя его меж двух огней: попытками быть понимающим и все поддерживающим родителем и искренним страхом за сына, который хочет залезть в самое пекло.       — Русский, математика и физ.подготовка, — откликнулся Саша без энтузиазма. Он вновь сомневался во всем на свете.       — Ну парень ты у меня крепкий и по русскому оценки отличные. А вот математику надо подтянуть — два месяца тебе разве хватит? — отвлекся папа на формальные вопросы. Если он и продолжит грызть себя за то, что разрешил сыну подвергнуть себя смертельной опасности, то никогда не покажет это Саше. Из двух зол он выбрал то, что, как ему казалось, будет лучше для их отношений, и не хотел все портить, навешивая на него свои переживания.       Саша лишь молча кивнул, закусив губу. Математику он знал отлично, но ему было катастрофически лень делать домашки, и, если учительница русского готова была закрывать на такие мелочи глаза за блестящие контрольные и ответы у доски, то математичка из принципа валила его двойками. Он ни на секунду не сомневался, что поступит, если только возьмется за ум и посвятит оставшиеся месяцы подготовке. Нужно будет сократить время с Колей, вместо этого сосредоточившись на ежедневных пробежках и занятиях на турнике… и курить определенно тоже следует бросить, чтобы не выплюнуть легкие на экзамене.       — Можно тебя еще кое о чем попросить? — начал Саша, от сомнений заминаясь после каждого слова. — Коля, сын соседки у нас за стенкой, — приглядишь за ним? — наконец собрался он с духом, чтобы доверить отцу свою тайну. Ни в коем случае он не собирался даже заикаться о своих странных чувствах к соседскому мальчишке, но намекнуть, попытаться поделиться своими переживаниями он хотел очень.       — Нет, это к матери, — отрезал он, отрицательно покачав головой. - Меня и так дома почти не бывает, буду я еще за соседским мальчишкой бегать, — зло выплеснул он, раздраженно выкидывая в снег догоревший до фильтра окурок. Саша не понял такого резкого отрицания, разве что отец догадывался об истинной причине его побега в училище… От одной этой мысли сердце Саши упало в пятки.       В комнату они уже возвращались в молчании, и удрученный вид Саши прекрасно подходил к самодовольной улыбке матери, когда отец сказал ей, что «со всем разобрался». Сашин папа был на редкость прямолинейным и врать не любил: сказал, что разобрался, и ведь это была чистейшая правда, а маме ни к чему знать, что все разрешилось совсем не тем, как она хотела. Саша же врал мастерски, но сейчас решил промолчать, устраиваясь с книгой на своей старенькой односпальной кровати с затхлым продавленным матрасом. Определенно, уехать в училище — лучшее из возможных решений, ведь тогда ему не придется жить в крохотной коммунальной комнатке прямо под боком у родителей. Не нужно быть гением, чтобы понять, что родителям с ним тесно и неуютно, но вслух они этого никогда не скажут.       Им необходимо личное пространство, как и уже повзрослевшему Саше. Ему было уже не пять лет, он знал, что такое секс и что родителям нужна половая жизнь, которая в шаге от кровати сына становилась абсолютно невозможной. Быть может, после его отъезда в училище они сделают ему младшего братика — настоящего, а не Колю, проводить время с которым уже через пару лет будет преступлением. Да, определенно ему нужно уехать и строить свою жизнь, но как оставить совсем без опеки малыша по соседству? Отец умыл руки, даже не потрудившись притвориться, что его волнует судьба соседского мальчишки, а маму Саша еще не просил, но когда она узнает, что ее сообща обманывали все эти месяцы, а затем поставили перед фактом, совсем не учтя ее мнение… Саша боялся, что она из принципа откажется приглядеть за Колей, лишь бы насолить ослушавшемуся сыну.       Но, в конце концов, это должно было случиться, если не сейчас, то после совершеннолетия Саши. Может и к лучшему, что он уедет сейчас, резко и пока Коля ничего не понимает. У них еще есть время вместе, и Саша научит его готовить, стирать одежду и всякому другому по хозяйству, чем вообще-то должна заниматься его никудышная мать. Коля непременно справится, Саша это чувствовал и все равно колебался, ведь совсем без поддержки Коле будет тяжко. У него и друзей-то не было, кроме Саши, и тот собирался его покинуть из-за поселившейся в душе гомосексуальной мерзости. Возможно, позже он его поймет, осознав, что их дружба с самого начала была странной, возможно, опека Саши его сдерживала в комфортном коконе, а когда ее не станет, он наконец потянется к ровесникам? Ну не должен он общаться со взрослым парнем и больше ни с кем, это не нормально.       Но не Саше судить о нормальности, ведь сам он был насквозь болен. Ладно бы еще его нездоровая одержимость замкнулась на однокласснике — новые веяния, все такое… он бы себя понял и принял. Он уже чувствовал, что армия не излечит его недуг, и как только найдет родственную душу, упадет в бездну разврата без особых угрызений совести. Но любимого Коленьку, его маленькое солнышко, он не хотел в это впутывать. Пусть растет вдали от извращенца вроде него, найдет себе друзей и непременно подружку, с которой будут неловко целоваться под лестницей и рисовать друг другу валентинки на четырнадцатое февраля — совершенно открыто и никого не стесняясь, не чувствуя за это жгучую вину. И все бы непременно бы сложилось именно так, если бы не череда пугающих совпадений, которые методично тащили его на дно, а Саши не было рядом, чтобы помочь. Знал бы Саша тогда, к чему приведет его деланное благородство.