Единственный

      То холодно, то жарко — из крайности в крайность, как в лихорадке. Вгрызться лопатой в утрамбованную в камень промерзшую землю, слушаясь команды копать «отсюда и до обеда». Поддеть острием небольшой ком, лишь чудом не поддавшись соблазну со всей дури рубануть себе по ноге, чтобы отправиться на пару недель в лазарет и отдохнуть от всего этого; поднять дрожащими от напряжения руками и постараться кинуть как можно дальше. Снова опустить и так по новой, несколько часов с самого подъема в шесть утра, не считая завтрака и утренней проверки, и лишь с двумя перекурами по десять минут, за которые едва успеваешь добежать до туалета и сделать пару судорожных затяжек. От ломоты в отнимающихся руках тошно, перед глазами все плывет: грязный серый снег и черная земля, черная с белыми полосами роба и белый штырь лопаты. Белое и черное, тоже из крайности в крайность, черное и белое до рези в уставших глазах.       Самое обидное, что в теории можно вообще не работать. В теории можно послать систему на три буквы, выдержать несколько ударов дубинкой по хребтине и запрет ложиться и даже сидеть вне отбоя, а в крайнем случае за свой недовольный взгляд и длинный язык отправиться в ШИЗО (впрочем, Коле не привыкать, там, по крайней мере, тихо и относительно уютно, на его извращенный вкус), а затем целыми днями делать абсолютное ничего, читать или играть в нарды, да только от такой пустой жизни впору повеситься. Это же исправительная колония, а значит, он тут должен исправляться, а не балду гонять. Труд когда-то сделал из обезьяны человека, значит, и из конченого нарка человека сделает. Так рассуждал Коля, стараясь не думать о том, что на самом деле так оправдывается перед собой, потому что не хочет и минуты оставаться наедине с Ибрагимом в общей комнате. Он ведь тоже не работает, не царское это дело.       От усталости жарко, но, стоит хоть на минуту остановиться и вдохнуть морозный, воняющий так же гадко, как и все вокруг, воздух, как заходится надсадным кашлем. Холодный ветер без труда пробивает тончайшую казенную куртку, вовсе не предназначенную для сибирских морозов, и спасает его только колкий свитер из натуральной шерсти да толстые кожаные перчатки с меховой подкладкой — Ибрагим очень любит свою девочку и не скупится на дорогие подарки, чтоб она не дай Бог не отморозила так горячо любимую им задницу и тонкие пальчики. От одной этой мысли к горлу у Коли подкатил тошнотворный ком. Стадию полного отвращения к сексу с кем-либо, кроме Саши, он уже давно пережил ценой собственной гордости и самоуважения, побыл и «петухом» и «опущенным», забыл про все свои прежние капризы и давал где угодно и кому угодно, лишь бы не пиздили ногами до кровавой рвоты. Забыл, затолкал в глубокое подсознание то, что такое поцелуи и уговоры, как это было с Сашей, каково, когда со смазкой и не больно, каково, когда действительно любят и в процессе называют нежно Коленькой, а не Машей и прочими женскими кличками.       При переводе в другую колонию надеялся, что сбежал от этого кошмара, что на новом месте ему хватит ума на прямой вопрос, есть ли у него девушка, без задней мысли не сознаться, что был парень. Потому что из-за той легкости, с которой к этому относился Саша, ему и в голову не могло прийти, что где-то за такое его назовут гребнем и в тот же вечер пустят по кругу, на ближайшие несколько лет заклеймив неприкасаемым. Что низведут до статуса даже не животного, но вещи, предназначенной для общего пользования, до статуса общественного туалета, и попробуй только вякнуть, что что-то не нравится. Попробуй только пикнуть охранникам, что его тут обижают, избивают и насилуют — забьют до смерти, а то и вовсе тот же мусор поставит на колени и заставит отсосать за дозу. Пожалуй, почти бесплатный героин — единственное, на чем он вообще держался там и не вздернулся в первый же день или два. Пожалуй, единственное, зачем продолжал обслуживать и мусаров, и зэков, без разбору, соблюдал правила и был тихим, вместо того, чтобы нарваться на неадеквата и закончить свою никчемную жизнь.       Все изменилось, когда систему стало лихорадить. Бог наконец обратил внимание на лежащую в руинах страну и позволил ей потихоньку собрать обломки и встать с колен, а следовательно, навести порядок в казенных учреждениях, в том числе и в тюрьмах. Сначала наркота перестала быть такой доступной, потом, по слухам, пересажали все руководство колонии и попытались навести порядок, а на третий год колиного заключения их снова отправили на этап, пояснив все емким словом «реорганизация». Колю на тот момент эта таинственная «реорганизация» вообще не радовала: снова страшная, выворачивающая суставы ломка, снова неизвестность и страх за свое будущее. А вдруг на новом месте будет еще хуже? Такой же строгач и издевательства, только теперь героин достать будет без вариантов. За несколько лет он научился не верить в лучшее, вообще забыть о том, что возможно привыкнуть к плохому и чуть меньше ненавидеть свою жизнь, поверить в то, что колония исправляет, а правоохранительные органы от чего-то защищают, что неповоротливая государственная система в принципе способна на что-то хорошее.       Он был таким наивным в начале, от самого себя смешно. Когда скинул пакетик с дозой в кусты, надеясь, что направляющийся прямо в его сторону наряд вовсе не по его душу; когда узнал Сашу и попытался что-то ему сказать, понадеявшись на то, что и в этот раз отмажет, ведь так сильно любит своего Коленьку; и когда, не говоря ему ни слова, Саша отыскал на земле тот самый пакетик и сунул обратно в карман, чтобы снова извлечь его уже при понятых, не слушая, как Коля благим матом орет, что это не его; и когда думал, что карантин в СИЗО — это самое страшное, что случалось и случится с ним в дальнейшем. Особенно наивным был, когда думал, что его оправдают и это все злая шутка, очередная попытка Саши проучить его и заставить до конца пролечиться в наркодиспансере. Потом докатилось и понимание, что либо он тихо и мирно утонет сам, либо станет настаивать на том, что ему все подкинули, и потянет за собой Сашу, но все равно утонет, ведь смывы с рук и анализы определили его как плотно сидящего на системе, да и последующее его неадекватное поведение в изоляторе было более чем красноречиво.       Заткнулся и не отсвечивал, на суде со всем соглашался и как в тумане слушал: «Признать виновным… назначить наказание… семь лет»… Если бы он на тот момент хоть на чем-то мог сосредоточиться, наверняка бы плакал и просил снисхождения, но тогда мог только пялиться на вновь ставший картонным мир, слушать тяжелый гул крови в ушах и думать, бесконечно смаковать мысли о суициде. Он никогда прежде не опускался на это дно, с пятнадцати лет плотно сидел на системе и если вдруг, каким-то чудом Саша справлялся с тем, чтобы держать его без новой дозы день или два, обычно на самом пике судорог Коля находил способ сбежать из-под его контроля и тем более из больниц, куда он пытался его класть, находил дозу и успокаивался. В изоляторе достать что-либо было без шансов, его заставили прочувствовать все радости синдрома отмены, выкричать и выстрадать за каждый химический кайф, чтобы явиться на суд уже абсолютно чистеньким и подавленным настолько, чтобы не портить судье и прокурору красивую картинку.       Потом был первый этап, в вечной тесноте и вони, под лай собак и ругань мусоров, которых на тот момент наивный Коля все еще мысленно называл в худшем случае ментами. Первое избиение и первое изнасилование, первые слезы, когда он обнаружил, что снова может чувствовать, да еще как. Первое осознание, что все происходящее не закончится ни завтра и ни послезавтра, что в этом аду ему придется как-то жить ближайшие несколько лет и надо как-то приспосабливаться. Ненависть ко всему живому и прежде всего к самому себе. Потом реформы и дежавю от жестокой ломки, еще большая ненависть ко всему миру и ожесточение до предела. Он тогда пообещал себе, что больше его никто не тронет, что готов продлить свое заключение еще на десять лет за предумышленное убийство, но не дастся. И еще большая ненависть к себе, когда позорно разрыдался, стоило лишь Ибрагиму в первый же день задать один-единственный вопрос: «Был опущенным там?»       Коля не знал, как он понял, не знал, по каким признакам, ведь честно пытался держаться гордо, не втягивать голову в плечи и не шарахаться к стенке, лишь издали завидев авторитетов. Видно, это теперь навеки с ним, в голосе и взгляде, невидимыми никому, кроме бывалых зэков, чернилами вытатуировано на самом лбу. Он тогда просто упал Ибрагиму в ноги, признав авторитетом, и пообещал быть тихим, не высовываться, никого не касаться и держать при себе свои вещи, чтобы никого не «законтачить», как это называлось в этой ублюдской системе. Просто попросил остаться в бараке со всеми, а не уходить в «петушатник», где снова бы стал шлюхой общего пользования. Просто на коленях умолял остаться человеком, и ему позволили.       Ибрагим в подробностях расспросил, за что и как его опускали, по какой статье сел, и в конце под робкий недовольный гул сокамерников, который, впрочем, прекратился при его строгом окрике, заключил, что опущен он «по беспределу» и заслуживает перейти из опущенных в «масть петушков», если будет соблюдать правила. Правила эти заключались в том, чтобы не отсвечивать и не раскидывать по камере свои вещи, отметить особым знаком свою посуду, ведь никому не нравится пить из одной кружки с членососом, не прикасаться к другим зэкам и их вещам — это все было до боли Коле знакомо еще из предыдущей колонии. Приятное «но» заключалось в том, что ему позволили спать на нарах, а не на полу у туалета, и в целом вести социальный образ жизни.       Колю за предыдущие три года научили быть очень сговорчивым и понятливым, особенно с ворами в законе, неоднократно судимыми за убийства и грабежи. Он быстро согласился быть девочкой Ибрагима, лишь пару недель поломавшись на стадии «я не такая, жду трамвая». Необходимость спать только с одним мужиком из всей голодной до траха оравы и получать за это подарки в качестве своеобразной платы было приятно. Не так хорошо, как по любви и без идиотских тюремных правил, запрещающих поцелуи и даже прикосновения вне полового контакта, но тоже неплохо. Неплохо не загибаться от холода и голода на мизерную тюремную зарплату без малейшего намека на передачки от Саши, который сразу же отказался иметь с ним что-либо общее ровно в тот момент, когда заставил подписать насквозь лживый протокол. Ибрагим делился передачами и защищал от поползновений со стороны других арестантов, задаривал одеждой и хорошими книгами и был не так уж груб в постели. Рядом с ним Коля открыл, что подсолнечное масло — тоже неплохая смазка и в сотни раз лучше крови, а это уже было большим плюсом ему в карму.       Рядом с ним Коля стал образцово-показательной блядью, и если раньше мог врать себе, что каждый день его насилуют, а он типа отбивается и берет дозу из рук мусаров, только чтобы не сдохнуть от ломки, то теперь и близко не мог назвать происходящее между ним и Ибрагимом насилием. Все было исключительно по его согласию, и это было страшно. Ибрагим не усердствовал держать на месте свою девочку и вообще чаще всего заставлял Колю делать все самому: сосать член и скакать на нем, пока сам изображал безучастное бревно, направляя его действия лишь довольными стонами. Коля сам отдавался и сам брал из рук Ибрагима подачки: апельсины, шоколад, вафли, которые тут, согласно идиотским правилам, называли печеньем в клеточку, колбасу и сыр; если очень хорошо попросить, теплую одежду и книги, а если попросить очень и очень хорошо, то дозу. Здесь не принято было оставлять секс-услуги без оплаты, за такое можно было самому перейти в опущенные, прямо как за карточный долг, а местному авторитету Ибрагиму это было не с руки.       Коля не мог бы назвать происходящее между ними и любовью. Он все еще помнил, как у него это было с Сашей, и не мог не проводить параллелей, не рыдать ночами, сравнивая. Однако ему было бы в сто раз лучше, если бы между ним и Ибрагимом были только деловые отношения, без подтекста. Ибрагим очень уж был с ним ласков и называл Викулей — именем, которое сам ему выбрал, взамен вечной Машеньки, и не разрешил отказаться. Ибрагим был внимателен: Коля до сих пор помнил, как вечером с тихими писками грел в тазу обмороженные алые пальцы на ногах, а на следующее же утро, после бурной ночи в качестве платы, разумеется, получил в подарок добротные термоноски. И в конце концов, Ибрагим был красив и не вызывал моментального рвотного рефлекса от одного своего вида. Высокий то ли таджик, то ли кавказец (едва ли Коля разбирался в национальностях южан), со свернутым набок носом и пронзительными черными глазами, с сильными смуглыми руками и спортивным телом (вместо тупой работы он проводил время за упражнениями, что не позволило его животу заплыть жиром).       Коля чувствовал себя рядом с ним именно его любимой девочкой — другого выражения и не подобрать. Ибрагиму было чуть за тридцать, он был чуть старше Саши сейчас, что заставляло Колю по привычке тянуться к нему, как к ласковому папику. В конце концов, Ибрагим, подобно Саше, пару раз вытаскивал Колю с того света: раз реально сняв с петли и затем проведя воспитательную беседу о ценности жизни и ответе перед Богом за самоубийство, а второй раз заметив, как Коля пытается раскурочить одноразовую бритву из банного набора с целью достать из нее лезвие, и отобрав его. Оба раза, скорее всего, беспокоился за то, что потеряет такую покладистую и на все готовую дырку, но Коле нравилось думать о том, что о нем заботятся и хотят помочь. Но он все еще не мог принять то, что был блядью и давал за еду и одежду, как совсем дешевая шлюха. Его собственная зарплата после всех положенных вычетов редко когда переваливала за жалкие сто рублей в месяц, чего хватало лишь на то, чтобы купить сахар и чай в местном магазинчике, да потихоньку копить на билет домой из этой дыры. Он все-таки еще надеялся выйти.       Он долго лелеял в себе эту надежду, смотря на мерзотные плакаты там и тут с наивными лозунгами «Подумай о семье» или «Тебя ждут дома». Это только подогревало в нем злость и ненависть ко всему живому, теперь особенно к Саше, который подкинул (да, по факту всего-лишь засунул обратно в карман то, что и так было его, но все равно подкинул) ему наркотики и отправил сидеть, потому что, скорее всего (теперь Коля в этом даже не сомневался), постеснялся выкинуть его к ядрене фене из дома да разорвать связь, оставив подыхать по притонам. Коля четыре года назад, перед самым заключением, только-только сел на свою последнюю систему — дезоморфин, как ласково называли его среди своих «деза» и ни разу страшным «крокодил» из газет. Он коснулся своего последнего удовольствия, хотя ранее обещал Саше, что никогда, что он только старый-добрый герыч и ни за что не станет превращать себя в живой труп синтетической дрянью. Три раза ха.       Он сел на свою последнюю систему, как только героин достиг тысячи рублей за грамм, и он понял, что никак, никаким образом, хоть из кожи вон лезь, не собирает на ежедневную дозу вкусненького, чистенького героина, а деза — вот она, родненькая, варится из тогда все еще легального кодеина и совсем дешманской бытовой химии. Он сел на свою последнюю систему, уже заранее зная, что не слезет с нее, потому что не хочет. Саша больше не мог его держать. Коля сразу же признался ему, что из-за того, что он не дает ему денег, он сегодня впервые попробовал дезу и ему понравилось, так что остаток своей никчемной жизни проведет на ней. Саша никак не ответил, он только обнял его и сказал, что понимает. Потом, правда, посчитав, что Коля уже уснул, рыдал; держал его за руку и просто выл, а Коля тогда не посчитал нужным его успокоить, тем более что утром якобы осознавший свою пагубную жадность Саша дал ему пару тысяч и сказал купить героин, чтобы не гнать по вене всякую дрянь. На них Коля купил тот самый пакетик, за который его и приняли, и далеко не сразу понял, что все, от начала и до конца, в тот день было подставой.       За эту подставу Саша ответит. Как только выйдет, Коля отправится на вокзал до Москвы, но вовсе не из ностальгических мотивов. Он сделает заточку, как учил его Ибрагим, и всадит Саше в бок, потянувшись обнять якобы в знак благодарности. Сделает вид, что тюрьма его исправила, и Сашенька очень хороший мент и не зря поступил так по-скотски. Убьет когда-то любимого, а затем себя, чтобы не влететь на пожизненное. Хуже смерти может быть только российская тюрьма — это Коля прочно усвоил за прошедшие четыре года. Осталось еще три. Всего три, и Саша его встретит, чистенького, свеженького и очень-очень злого. Он это сделает с особой жестокостью, чтобы отомстить за всю херню. И Сашенька сто раз пожалеет, что не оставил его гнить на дезе и решил играть благородного мента, искренне веря, что тюрьма кого-то может исправить. Пошел он на хер со своим благородством.       На этих мыслях Коля рубанул лопатой особенно резко, едва не откромсав себе пальцы на ноге, зато вогнал инструмент достаточно глубоко, чтобы лезвие безнадежно застряло в мерзлой земле. Хотел было как следует навалиться на черенок, чтобы все-таки вскопать огромный ком, но вовремя понял, что за погнутую лопату получит по шее. Пока думал, что делать с этим, чтобы не сойти за идиота, услышал звоном на ухо спасительное «Обед!» и облегченно выдохнул, видя, как остальные тоже втыкают лопаты в землю и нестройной гурьбой тянутся в столовую. Есть хотелось зверски, и это еще один плюс тяжелой работы, за которую платили сущие гроши: Коля сомневался, что если бы не был таким уставшим, то смог бы впихнуть в себя здешнюю баланду. Невнятный жиденький супчик, по поводу которого лучше ни одной лишней секунды не задумываться, из чего он сварен, и разваренная в хлам картошка с тем, что когда-то несомненно было мясом, но, проходя через каждый новый коррупционный круг, скукожилось до странного вида костей и жил. А впрочем, Коля никогда не был привередливым по поводу еды, только в последнее время разнежился на подачках Ибрагима.       Местная столовая была еще ничего: то, что тут клали в тарелку, по крайней мере можно было есть. При определенных условиях и не получая ни капли удовольствия и насыщения, но от здешней стряпни хотя бы не выворачивало наизнанку. В прежней колонии ситуация была не в пример хуже: вечная гнилая капуста на завтрак, обед и ужин, с белыми червями, которые иногда еще и ползали прямо в тарелке; с даже не жилами, а серыми соплями, отдаленно напоминающими тухлый холодец, вместо мяса. До того, как увидел это своими глазами, Коля искренне считал, что такого не существует, что это все родом из плохо снятых фильмов ужасов, однако всего год назад Коля питался этими помоями. Хотя как сказать питался, скорее посещал столовую по расписанию, чтобы донести выделенную ему порцию в помойку, и основную часть калорий получая от проглоченной спермы многочисленных насильников.       Это сейчас ему дозволено питаться человеческой едой и выбраться из предсмертных тридцати килограмм, дозволено воротить нос от переслащенного компота и вылить его в раковину, твердо зная, что в тумбочке у него лежит припрятанный чай с сахаром и кусок сыра к нему, полученный после того, как сделал минет и вдоволь поныл на ухо Ибрагиму о том, что любит именно такой, твердый с большими дырочками, а не пластилиновую дрянь из местного магазина. У Ибрагима полно связей и «ждуль» с воли, а еще за каким-то хером облегченные условия содержания, позволяющие получать целых двенадцать посылок и двенадцать бандеролей в течение года. Этот придурок еще и выйти собирался по УДО, хотя его поведение едва ли можно было назвать примерным — вот какие чудеса творят коррупционные связи с руководством колонии. Две трети срока, после которых можно будет подавать заявление, истекают совсем скоро, и Коля старался не думать о том, что будет с ним, если ходатайство удовлетворят.       Однако, когда Ибрагим вот так горячо отлавливает его за задницу в общем коридоре и затаскивает в ближайшую подсобку, Коля почти всерьез думает, что ни на какое УДО подавать он не будет и целиком отсидит положенные ему двадцать лет, чтобы продолжать нянчиться со своей любимой девочкой. Естественно ни о каких поцелуях и речи не идет, ведь коснуться губами губ, которые еще вчера вечером горячо сосали твой член — по тюремным понятиям это все равно что наглотаться собственной спермы, для мужика неприемлемо. Это Коля на самом деле девочка Вика, и ей можно любить нежные поглаживания по ягодицам от полезшей в штаны руки, отставлять задницу и горячо просить сделать все побыстрее, чтобы не приходилось опаздывать на работу после перерыва на обед, от которого осталось каких-то жалких десять минут.       — Какая же ты ненасытная блядь, — густым хриплым басом посмеялся Ибрагим, в последний раз смяв в руке левую ягодицу, после чего играючи, совсем не всерьез шлепнул ее и отстранился.       — Ты снова меня трогал, — заметил Коля, потирая ушибленное место сквозь форменные штаны. Как ни крути, он все еще петух и по местным идиотским законам прикасаться к нему дозволялось только при трахе, иначе Ибрагим должен сам перейти в касту опущенных. Раз, чтобы этого не случилось, как раз после того, как при всех вынул Колю из петли, Ибрагиму пришлось сожрать кусок мыла и таким образом произвести ритуальное очищение, а теперь без свидетелей он будто вовсе не обращал внимания на эти мелочи.       — Ты — моя девочка, и я буду трогать тебя, когда и где захочу, а ты молчать в тряпочку и говорить спасибо, потому что понимаешь своей тупой башкой, что я в любой момент могу найти суку, которая будет более сговорчивой, — рыкнул Ибрагим, но тихо. Он никогда на Колю не кричал, лишь его тон от злости становился в сотню раз грубее, а темные глаза наливались кровью.       — Я понимаю… прости… Я просто не хочу, чтобы у тебя снова были проблемы из-за меня, — мгновенно замялся Коля, вспоминая, какой кровью далось Ибрагиму решение оставить Колю при себе, разрешить спать на нарах и не выгонять в петушатник. Он готов был сделать все, даже абсолютно бестактно напомнить ему о правилах, лишь бы еще раз не видеть драку с другим авторитетом, которому не понравится столь вольное обращение с опущенным.       — Ты ж моя рыбонька, — смягчился Ибрагим, награждая Колю поглаживанием по щеке. Тыльной стороной татуированной ладони, как шавку, но и такие нежности, учитывая полный запрет на них в этом забытом Богом месте, были для Коли очень приятными. — Не кипишуй за меня, Викуся, лучше следи за своей задницей, или я могу решить, что ты сошлюшилась, и отправить в барак для шалав, — добавил он уже совсем нежно, но с грозным намеком. Коля рефлекторно втянул голову в плечи, Ибрагим явно не хотел спускать на тормозах утренний инцидент.       — Он резко меня зажал, я не успел даже пикнуть, пожалуйста, прости за то, что тебе пришлось вступиться за меня, — залепетал он, всей глубиной жалобного взгляда и поникшей мимикой показывая, как ему стыдно за то, что на его задницу покусился охеревший новичок, а он замер и не мог даже пошевелиться от страха. Год — совсем не срок, чтобы можно было отвыкнуть от того, что каждый мимопроходящий может потребовать снять штаны, а в ответ нельзя даже пикнуть, чтобы не получить ногой в живот; он просто запаниковал и не мог ни закричать, ни вырваться, чтобы защитить свою честь. Его счастье, что рядом оказался Ибрагим, чтобы вломить тому ублюдку.       — «Вступиться»… где слов таких понабрала, красавица? Я рядом с тобой типа прынц какой-то, — хохотнул Ибрагим, а Коля лишь сдержанно улыбнулся. Сколько бы он ни прожил в этом аду, никак не мог деградировать до того, чтобы общаться одним матом и блатными словечками, а Ибрагим, сам того не понимая, рядом с ним тоже старался выбирать слова поприличнее, не заставляя слушать свою обычную блатную феню. — В общем, в следующий раз не жуй сопли и всегда носи с собой заточку, как учил, — мягко проинструктировал он, а Коля понятливо кивнул. И правда, хватит уже жевать сопли, он должен научиться стоять за себя. — Я че сказать-то хотел… ждуля с воли прислала дачку с женскими тряпками: юбка, чулки, трусики кружевные, еще парик и косметос по мелочи. Я хочу…       — Не надо, — заныл Коля, уже зная, что ему не отвертеться от женского наряда, но попробовать все-таки стоило. Ибрагиму нравилось думать, что он самый что ни есть натуральный натурал, оттого и все эти женские обращения, и идея фикс нарядить Колю в юбку, а тому было противно. Он все еще чувствовал себя парнем, затраханным до полного отсутствия чувства собственного достоинства, научившийся откликаться на имя Вика и даже не мыслящим себя в верхней позиции, но все-таки парнем. Никогда он не хотел надеть на себя чулки и юбку, он скорее сдохнет, чем поверит в то, что парик и косметика будут ему к лицу.       — Надо, Викуся, надо. Чтобы получить вкусняшку, надо побыть хорошей девочкой для своего папочки, — мечтательно протянул Ибрагим, снова хватая жадной лапищей Колю за задницу. Тот лишь мысленно простонал, а в реальности закусил губу, еще больше соблазняя своего «папочку». Внутри него разворачивалась настоящая битва: невыразимое, острейшее желание получить дозу и хотя бы на пару часов забыть про окружающий его кошмар против чувства собственного достоинства, жалких крох самоуважения, которые еще не успели растоптать. Впрочем, исход этой битвы был уже предрешен.       — Обещаешь? — решил перестраховаться он, прежде чем скажет свое «да» всем грязным фантазиям Ибрагима. Он сдохнет от ненависти к себе, если после того, как с концами сломается, не получит такую желанную для него награду, единственное, что вообще когда-либо стоило свеч.       — Единственное, что я могу тебе обещать, шалава, — это то, что после я не пущу твою разъебанную дырку по кругу. Поняла меня, сука? — разозлился Ибрагим. Ему не нравилось, что Коля пытается установить свои порядки и так откровенно манипулировать платой за секс, будто бы намекая, что будет, если Ибрагим то самое так и не данное обещание не сдержит. — Сам нарядишься в настоящую девочку и раздвинешь ляжки, как послушная блядь, — получишь любимую вкусняшку. Будешь брыкаться — сам нацеплю на тебя парик и трахну, только потом придется полежать в больничке неделю-другую. Это понятно? — продолжил он, все так же тихо, не поднимая голоса, но оттого только страшнее. Коля нервно сглотнул и закивал, угроза была ему более чем понятной. ***       Сразу после вечерней проверки и ужина дрожащими руками забрать с кровати Ибрагима большую коробку, автоматически, одним своим грязным, по местным порядкам, прикосновением делая все ее содержимое своей собственностью. Коля предпочел бы, чтобы внутри было что угодно, кроме обещанного в обед, пусть бы даже клубок ядовитых змей или набор резиновых хуев, каждый из которых Ибрагим с особым смаком бы опробовал на нем. Все лучше, чем это. Все лучше, чем блядские черные чулки с маленькими бантиками и подвязками да вырвиглазные розовые стринги в кружевах, явно уже ношеные той самой щедрой ждулей и не вмещающие, ну вот совсем никак, колин член, о наличии которого он сегодня вечером вообще должен забыть. Все лучше, чем красная мини-юбка в клеточку, едва ли достающая Коле до середины бедра, некрасиво топорщащаяся спереди и совсем не прикрывающая ничего сзади. Все лучше, чем розовый кружевной лифчик, который этот извращенец тоже приказал надеть и в который пришлось напихать носки, чтобы там хоть что-то было.       Все лучше, чем полупрозрачная черная блуза в горошек, узкая в плечах и недостаточно длинная в рукавах, через которую отлично просвечивает розовый лифчик, сверкая кружевами. Все лучше, чем ебучие красные туфли на шпильках тридцать восьмого размера, что при колином сороковом мгновенно превратились в пыточное устройство, сдавливая и натирая везде, где только можно. Все лучше, чем «Ля, какая краля», протянутое одним из мужиков, случайно присоединившемся к не для него разыгранному представлению, однако тут же кинутое Ибрагимом «Не для тебя наряжалась» придало Коле уверенности. Не для кого-то другого, только для него одного, для любимого папика, который угостит дозой, если быть сегодня очень послушной девочкой. Быть очень послушной девочкой и добровольно нацепить отвратительный рыжий парик с крутыми локонами, то и дело лезущими в лицо. Почему-то именно из-за него, а не розовых стрингов, вдруг захотелось разрыдаться и не делать ничего дальше. Не браться за розовую косметичку и не разглядывать губную помаду, тушь и тени для век, судорожно соображая, что вообще нужно с этим делать.       — Можно я хотя бы не буду краситься? — заныл Коля, пытаясь хотя бы в этом отвоевать свою свободу. Он не будет краситься, это выше его сил. Он не умеет пользоваться маленькой кисточкой в коробочке с кругляшами теней сплошь вырвиглазных оттенков, не сможет как следует намалевать алой помадой губы, чтобы это не выглядело так, будто бы он каннибал, только что отобедавший жертвой, и конечно не справится с тем, чтобы не выколоть себе глаз длинной щеточкой туши.       — Нельзя. Какая девочка без нарисованного ебальника? Малюй, — без жалости бросил Ибрагим, с каким-то садистским удовольствием наблюдая за тем, как Коля пытается поймать свой взгляд в малюсенькое зеркальце в коробочке теней и попытаться изобразить то, что до этого видел только в кино.       Мать никогда при нем не красилась да и вообще не имела косметики. Он лишь отдаленно представляет себе, что вроде как надо повозить кистью сначала в синем кругляше, а затем по закрытому глазу, превращая себя в совсем уж странную панду. С трудом разобрался с тем, как открыть помаду и выкрутить ее до самого конца, после чего приложить к губам и слишком сильно надавить, сминая и отламывая красящий конец. Под строгим взглядом Ибрагима пришлось поднять его с пола и докрашиваться прямо так, щедро извазюкивая в красном не только дрожащие губы, но и пальцы, а затем ни за что не оттереть их о тюремное полотенце. Это конец. Это конец его жизни с каким-то подобием стержня и самоуважения в душе. Он стиснул зубы, чтобы не реветь. Рано еще. Он вдоволь пожалеет себя после того, как Ибрагим трахнет его в том же наряде, приговаривая, какая он красивая и нежная Викуся. Это пиздец. Это просто пиздец. В голове не нашлось цензурных слов, чтобы описать творящийся в мыслях хаос.       Тушь совсем не поддавалась. Глаз дрожал и закрывался, рука с поднятой кистью мазала мимо, а Ибрагим ржал и едва не покатывался, приговаривая, что он плохая девочка, неумелая. Что он хорошо справляется только с тем, чтобы послушно раздвигать ноги, а его руки, растущие из одного места, годны только для того, чтобы дрочить его член. Но все-таки дождался, когда ресницы сначала на одном, а затем, уже гораздо быстрее, на втором глазу стали очень тяжелыми черными зубочистками, торчащими в разные стороны. Эти опахала мешали нормально смотреть на мир, закрывая чернотой добрую половину пространства перед ним, заставляли щуриться от раздражения в пережженной химией слизистой. От непрошенных слез по щекам потянулись черные полосы, и Ибрагим приказал стереть их и успокоиться. Не дело хорошей девочке ходить с размазанным макияжем, как дешевой потаскухе.       Очень хотелось закрыть лицо руками и дать волю чувствам, но Ибрагим уже уверенно поманил его пальцем к себе, из-за чего пришлось встать и, поморщившись от боли в пережатых ногах, неуверенно поковылять к его шконке. Трахаться на его кровати они не будут в любом случае, не царское дело потом мучиться с телесными жидкостями на белье, да и вообще после такого все постельное сразу на выброс, потому что залапано петухом. Колю тошнило от самого себя, пока, повинуясь жесту, неловко крутился, демонстрируя «своему папочке» модный прикид, слушая одобрительный присвист и гогот от остальных зэков в бараке. Боже, только бы не пустил по кругу. Коля не выдержит этого, даже ради дозы не выдержит. Дай Бог, чтобы Ибрагим оказался достаточно собственником, чтобы даже не думать о том, чтобы делиться своей девочкой с кем-либо, даже чтобы похвастаться тем, какая тугая у нее задница и ловкий язычок.       Колю мелко трясло, когда Ибрагим встал, чтобы разглядеть его неумелый макияж поближе, также тыльной стороной ладони провести по щеке, смазав новые черные дорожки от слез. Затем схватил за горло и поднял голову, заставляя смотреть прямо в глаза, тем временем сам разглядывая неумело накрашенные губы. Не поцелует, для десятков живущих «по понятиям» зрителей это будет слишком, но вот залезть пальцами в рот, заставив обсасывать их, соленые от пота и грязи, он может с удовольствием. А Коле очень и очень плохо. Ему кажется, что эти самые пальцы в блатных наколках вот-вот долезут ему прямо до гланд, вызвав рвотный рефлекс. Еще хуже стало, когда другой рукой Ибрагим сжал набитый носками лифчик, а затем через отсутствующую талию перебрался на зад, прижимая вплотную к себе, заставляя почувствовать бедром каменный стояк. Впервые так близко и так по-собственнически. Повел рукой ниже, подцепив пальцами резинку чулок и задрав юбку, чтобы проделать то же самое со стрингами.       Коля думал, что его вывернет, когда его наконец освободили от необходимости вылизывать чужие пальцы и развернули, чтобы тут же нагнуть раком над собственной шконкой и уже всерьез взяться за юбку и трусы. А он послушно раздвигал ноги, стараясь не думать о том, что со спины наверняка выглядит совсем как настоящая девочка. Из-за тугих стрингов даже яйца между ног не болтаются, напоминая Ибрагиму о том, что имеет он очень даже мальчика, а значит, стояк у него еще более каменный и терпения совсем не хватает на то, чтобы воспользоваться смазкой. Сплюнул на член, развозив по нему слюну — и на том спасибо. Коля совсем не гордый и не привередливый. Не совсем насухую, поверив в то, что и между ног его девочка тоже совсем как настоящая, — и на том спасибо. Спасибо, что начал вылизанными Колей дочиста пальцами, расширяя вход, который вообще-то не нуждается в растяжке: Ибрагим имеет Колю почти каждый день, ему попросту некогда становиться робкой целочкой.       А потом все было до боли привычно, и если закрыть глаза и не слушать дружное улюлюканье с подначиваниями вроде «так ее, засади этой шалаве поглубже», то можно было представить, что ничего необычного не происходит. Просто член и просто секс, просто впивающиеся в бедра до синяков пальцы Ибрагима и его хриплые стоны. Он никогда не скрывал их связь и трахал Колю прилюдно, всегда отвечая просто: «Если мужик дрочит на гомоеблю, то пусть собирает манатки и отправляется в петушатник». Сейчас же все, не стесняясь, подначивали и дрочили, потому что Коля в конец обабился и внешне стал девочкой Викой, передернуть на еблю с которой вовсе не зазорно и вообще едва ли не долг любого нормального мужика. Если постараться не кусать губы, съедая с них липкую помаду, то можно представить, что это вовсе не его все сейчас называют шлюхой и потаскухой, умоляя после отдать на растерзание всему бараку.       Истерика только чудом не захватила его разум, наверное, поскольку все-таки где-то на самом краю сознания он все же понимал, что если посмеет сейчас забиться в слезах и сопротивляться, это может стать последней каплей и Ибрагим перестанет так ревностно оберегать свою девочку. Пока с ним так нежно, после оргазма огладив ладонью ягодицы и лишь пару раз шлепнув по ним, он готов закрыть глаза и молча, как кукла, подняться на ноги, развернуться и после опуститься на колени, чтобы вылизать до блеска его член, не задумываясь о том, что чистит его не только от спермы. Он готов рыдать от счастья, когда слышит: «Не для вас мама ягодку растила» — и чувствует нежное и очень собственническое поглаживание по голове сквозь съехавший набок пластиковый парик. Не по кругу, и слава Богу, с остальным он как-нибудь справится.       Он сначала, когда его отпустят, доберется до шконки, где спрячется под одеяло и провалится в тяжелую истерику, содрогаясь от отвращения к себе. Затем стянет ненавистные тряпки и переоденется в привычную арестантскую форму, дойдет до умывальника и будет долго тереть лицо мокрым полотенцем, чтобы смыть алую помаду и черную тушь. А после найдет на своей подушке небрежно кинутую перетянутую скотчем пачку из-под сигарет, где обнаружится заслуженная «вкусняшка»: кусок плохо очищенного, слипшегося героина и шприц — после чего совсем выдохнет. Похер, что было до и что будет после, сейчас у него в руках чистое удовольствие, которое стоило того. Оно стоит всего, и если когда-нибудь Ибрагим захочет пустить свою девочку по кругу, пообещав за это еще дозу, Коля, не задумавшись, скажет да. Коля еще раз натянет женские тряпки, размалюет лицо и обслужит каждого, на кого ему покажут пальцем, если в конце получит дозу. Ничто не имело смысл без дозы, и все, любые, даже самые страшные извращения резко обретали этот самый смысл, если за них ему обещали дозу.