Мерзавец

       — Ух ты, какая крутоте-е-е-ень! — восторженно тянет первогодка, который в Личном Внутреннем Мире Цукишимы Кея пока что носит не очень-то гордое имя — «Первогодка № 10». Хорошему семпаю, конечно, полагается запоминать имена новеньких и активно потом использовать приобретенные знания. Не «эй, ты» и не «эй, номер десять». Нет. Только лучшие техники сохранения командного духа и пресловутой «семейной атмосферы», которую при своем выпуске завещал беречь Сугавара-сан (обычной клятвой дело тогда не ограничилось: пришлось бесстрашно подставить лбы под прощальные щелбаны). Цукишима тихо фыркает. Кажется, все десятые номера в его жизни будут удивительно громкими и удивительно раздражающими.        — А нам тоже такие выдадут? — темные глаза Десятого поблескивают задорными огоньками восхищения.        — Нет, специальная поставка только для стариков-третьегодок, — отвечает Цукишима. С претензией на шутку и с самым мрачным выражением лица. Хината подскакивает сзади, тут же вставая на защиту собрата по номеру.        — Цукишима-кун, ну почему ты такой противный?       Был бы Хината ростом повыше, может, попытался бы влепить Цукишиме шутливый подзатыльник. «Твое счастье, что ты не вышел ростом». Цукишима плотно сжимает губы, когда Хината тыкает его кулаком в плечо. Подрос, конечно, немного, но не повзрослел ни на каплю.       Выпустить молнии друг в друга им все же не дают — Ячи подоспевает как всегда вовремя, тут же разруливая разгорающуюся войну.        — Пока что первая партия, — виновато говорит она и заправляет за ухо выбившуюся из прически светлую прядку. — Но не переживайте, у каждого будет такая!       И выуживая из «первой партии» распакованную футболку, гордо разворачивает ее перед командой. Цукишима отмечает про себя, что щеки у Ячи все-таки немного зарумянились. Ну да. Ячи-сан молодец. Не сидела без дела на каникулах, самостоятельно разрабатывала дизайн. И вот, теперь у каждого из Карасуно на спине будут самые настоящие вороньи крылья. Четким принтом по белой футболке.        — Ячи-сан, так держать! — вопит Хината, поднимая кулаки вверх. Румянец на ее щеках становится все более ярким.        — Это экспериментальный образец, — прячась за футболкой, говорит она — с интонацией ученого, презентующего новейшую разработку. Цукишима едва заметно усмехается.        — Если есть какие-то пожелания, то я могу переделать…       Хината безапелляционно выставляет вперед ладонь.        — Ячи-сан, ты тут босс. И ты уже проделала огромную работу.        — Хината прав.       Цукишима поворачивает голову на знакомый голос. Ямагучи (уже в полном боевом облачении, то есть в этом самом «экспериментальном образце») торопливо переобувает кроссовки у входа.        — Опаздываете, капитан!        — Прошу прощения, — отвечает он и озаряет спортзал такой светлой и чертовски уверенной улыбкой, что Цукишиме даже как-то нехорошо становится — так и тянет что-то в животе. Причина, впрочем, предельно ясная. Ямагучи, который расплакался, впервые прижав к груди комплект со своим капитанским первым номером. Ямагучи, у которого за спиной мощные черные крылья (и речь даже вовсе не о дизайнерских решениях Ячи-сан).       Ямагучи, с которым Цукишима не разговаривает уже три чертовых дня. Если не считать требовательного «Цукки!», когда на тренировках его ставили связкой, а Ямагучи ну очень сильно хотелось пробить этот мяч. Возможно, именно этот мяч. Именно потому что в этот раз не с идеально-точного паса Кагеямы.       «Хреново», — думает Цукишима. Улыбка Ямагучи адресована в общем-то не ему. Всем. Всей команде. Сугавара-сан завещал им быть семьей, и Ямагучи с ролью отца семейства справляется… ну, не то чтобы идеально, но вполне сносно. С должной строгостью и необходимой мягкостью.       На секунду они все-таки встречаются взглядами. Светло-карие глаза Ямагучи мгновенно темнеют.       «Все еще хреново», — констатирует внутренний голос. Цукишима уже кожей чувствует: кого-то сегодня явно ждет серьезный разговор. И разговор не из самых приятных. Впрочем, виноват лишь он сам. Его идиотизм. Его промахи. Его «чертовски удачный план» захлопнуться, точно моллюск, в прочную раковину, не подпуская к себе то, что казалось таким… неправильным? Неприемлемым? Ну, в конце-то концов, нельзя же так просто влюбляться в лучшего друга, когда в него и так влюблены… ну, если по-честному, то, кажется… все?        — Карасуно, смирно! — командует подошедший капитан. Цукишима дергает плечом. Кто бы мог подумать каких-то два несчастных года назад, что именно Ямагучи будет строить эту ораву? Плечо снова невольно дергается и задевает Кагеяму, стоящего рядом. Кагеяма в ответ бросает убийственный взгляд, но с потемневшими взрослыми глазами Ямагучи это, разумеется, не сравнится. Нашли чем пугать…        — Ячи-сан! — звонко начинает Ямагучи. — От всей нашей команды…        — …огромное спасибо за труд!!! — взрывом гремит хор мальчишеских голосов, и вся шеренга замирает в нестройном поклоне.        — Ячи-сан, ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает Ямагучи. С ужасающе прямолинейной наивностью. И что только девчонки в нем находят, а?       Ячи конспиративно трет глаз и неубедительно выдает, что в глаз ей вдруг попала муха.        — Муха?!        — Маленькая!!! Маленькая… мушка. Все хорошо!       Ячи еще сильнее тушуется под взглядами этих глаз-сердечек первогодок и второгодок и спешит перевести тему на что-то менее смущающее. Фотокамера материализуется в ее ладонях как по волшебству.        — Раз уж все в сборе, то мы можем начинать! Кагеяма-кун, Цукишима-кун, можете чуть-чуть поправить сетку?        — Наконец-то обновим фотографии! — оживленно щебечет Хината, похожий, скорее, на надоедливого попугая, чем на гордого юного ворона. — Что мы снимаем на этот раз, Ячи-сан? Это будет плакат? Или фотоальбом?       Он обводит взглядом сокомандников и горячо выпаливает:        — А если… фотоальбом с нашими автографами?        — Кому нужен твой автограф, придурок? — бурчит Кагеяма, не отрываясь от сетки.        — А ты не завидуй, если я однажды стану знаменитым. Знаменитее тебя!       Кагеяма хмуро косится на указывающий в его сторону палец Хинаты.        — Придурок, — повторяет он и пожимает плечами. Словарный запас Кагеямы с годами расширяться не торопится.        — Попасуешь мне для фотки?        — Хината… Хината, подожди!       Ячи останавливает его ребром крошечной ладони, настолько крошечной, что вряд ли может усмирить этот рвущийся в бой ураган, но план все же срабатывает.        — Сначала капитан, — смущенно поясняет Ячи. Привычные правила и клубная иерархия остаются непреклонными — даже если ты планируешь стать звездой мирового масштаба. «Если, конечно, не завалишь экзамены», — думает Цукишима, прикрывая рот ладонью. Лучше думать о Хинате, чем о своем капитане, который, если потребуется, проделает дыру в тебе уничтожающим взглядом.       Цукишиме все же повезло невероятно, что его светлый ум не додумался до того, чтобы, оправдываясь учебой, бесстыдно прогуливать тренировки. Этот и еще тысяча способов не сталкиваться с Ямагучи, потому что тебя уже все достало, все бесит, черт возьми. И влюбленность (если только это она), и ревность (а вот это уже определенно она), и глазки-сердечки, как в девчоночьих мангах, вспыхивающие у всех каждый раз, когда новоиспеченный капитан появляется в поле зрения.       Ямагучи неловко переставляет ноги, когда Ячи тянет его на позицию для съемки, уцепившись за сгиб локтя. Цукишима отворачивается. «Не зазвездись там…» При других обстоятельствах он сказал бы это вслух. Даже, может быть, и перед всеми — чтобы поддерживать репутацию семпая-зануды, Противного Цукишимы.       Ямагучи, конечно, не метит в волейбольные звезды — на манер тех двух вдохновленных идиотов. Но его дорога в будущее предельно ясна. Дорога, которая ведет только вперед. Может, все было бы куда проще, если бы Ямагучи так и остался тем забитым пареньком, что чуть ли не в обморок падал, выходя на площадку в первые разы. Злое желание, если уж так подумать. Порадовался бы хоть за друга, а?       «Думаешь, я не рад, что ты вышел из тени? Думаешь, я тобой не горжусь?»       Во рту сам собой появляется горький привкус. Когда-то у них был целый мир, поделенный на двоих, ничтожно малый, но безопасный. «Уютный», — так бы сказал Ямагучи, который никогда не был против излишних нежностей. Из этого мирка открывался отличный обзор на мир внешний. Но все-таки Ямагучи был прав, переступив грань. Не вечно же бояться выйти за порог. Тут не спасут попытки обстрелять внешний мир насмешками. Тут требуется, наверное, очень много смелости.       А смелости, как оказалось, у Ямагучи было очень-очень много.       «Побыть ублюдком до конца и уйти сразу после того, как Ячи нас щелкнет?» — проносится в голове Цукишимы. Он невольно снова бросает взгляд туда, где загораются белые вспышки фотоаппарата.        — Я же не модель, Ячи-сан, — кротко говорит Ямагучи, запуская пальцы в короткие волосы.        — Стой вот так. У тебя отлично получается.        — Правда?       Кажется, он улыбается ей в ответ. Новой, уверенной улыбкой.       В нее-то, черт побери, и влюбляются все, кому только не лень. И во время Золотой недели столичные девчонки тоже будут заглядываться. Может, конечно, на них обоих, но у Цукишимы просто-таки на лице всегда написано было, что он против новых знакомств. Категорически.        — Цукишима-кун, пойдешь следующим?       Прежде, чем Цукишима успевает ответить, прежде, чем Хината влезет в разговор, Ямагучи спокойно произносит:        — Прости, я украду у тебя Цукки на некоторое время. Можешь приниматься за странный дуэт.       Хината одобрительно поднимает вверх большие пальцы, а Цукишиме просто кажется, что он ослышался.        — Что? — переспрашивает он, когда Ямагучи подходит к нему вплотную.        — Пойдем на улицу? Становится жарко, не думаешь?       Он улыбается, но глаза у него серьезней некуда, а это очень и очень плохо. Горечь с языка так и не уходит. Держи себя в руках, Цукки. Не будь мудаком. Не посылай его сразу же, как вы выберетесь из спортзала.       «Локация выбрана удачно, — думает Цукишима. — Как раз для уединения».       Локация перестает быть удачной, когда Ямагучи впечатывает его в стену. Вот так просто. Очки моментально съезжают на кончик носа. В другой ситуации выглядело бы даже комично — все-таки даже изрядно вытянувшемуся Ямагучи до гиганта-Цукки расти и расти. Чужие ладони осторожно перемещаются с его груди на плечи. Ямагучи заглядывает ему в глаза.       «Достойный преемник предыдущих капитанов». Во взгляде Ямагучи читается чистейшая ярость.        — Ну, и? — выдыхает Цукишима.       Слова почти что кипят на губах у Ямагучи.        — Что случилось? — спрашивает он. Таким голосом, который совсем не похож даже на его голос в ту памятную ночь летнего лагеря.        — Цукки, ты меня избегаешь?       Привычное «Цукки» все-таки смягчает его речь.        — С чего ты только взял?       Ямагучи улыбается. Грустно-грустно.        — Кагеяма спросил, не поссорились ли мы. Понимаешь? Кагеяма. Я бы еще мог понять, если Хината заметил, но даже Кагеяма чувствует напряжение.        — Не обижай Кагеяму, — говорит Цукишима, смутно осознавая, что он защищает Кагеяму впервые в жизни. — Он же не такое бревно.        — И вот что я должен ему был сказать? «Мы с моим лучшим другом не общаемся несколько дней. Несмотря на то, что мы учимся в одном классе, ходим в один и тот же чертов спортзал каждый будний день и живем на соседних улицах. Но это все наверняка какая-то непостижимая случайность!» Так? Так я должен ответить?        — Можно просто промолчать. Или ответить, что мы не ссорились.       Справедливое, в общем-то, замечание. Правда, усмехаться при этом не стоило.        — Цукки, не будь мерзавцем.        — Слово из прошлого века. Если хочешь меня отругать, то не сдерживайся.        — Да не хочу я с тобой ругаться! Как ты не понимаешь?       Ладонь Ямагучи медленно скользит по плечу и бессильно замирает в воздухе.        — Я сделал что-то не так?        — Ты все делаешь так.       «Ты хороший капитан. Это я все делаю не так. И лучше бы ты меня отругал, серьезно».       Ямагучи тихо вздыхает.        — Нет, ты не понял. Что я делаю не так как твой друг?       В горле застревает ком.        — Давай не будем…        — Давай будем. Серьезно, что? Ты обижаешься из-за того, что ты не вице-капитан?        — Я не обижаюсь.       Ямагучи качает головой.        — Не обманешь. Я слишком хорошо тебя знаю.       Хочется просто выдать прямо в лицо: «А ты знаешь, что ты мне нравишься?» Но это жестоко. А Ямагучи в принципе не заслужил жестокости. Даже вот такого пассивно-агрессивного тупого диалога.        — Может, я завидую…       Оборона медленно превращается в каменную крошку.        — Ты… Ты серьезно, Цукки?       Происходит чудо. Глаза Ямагучи медленно светлеют. Цукишима забывает, как дышать.        — Почему ты улыбаешься?       Стараясь скрыть волнение, он наконец поправляет очки. Ямагучи убирает с его плеча и вторую руку.        — Знаешь… Вообще-то это я всегда завидовал тебе. Ну правда, Цукки. Высокий, умный, гений волейбола…        — Это просто физические данные, — машинально поправляет Цукишима. Кончики ушей начинают пылать — пока что едва заметно, но от этого уже до жути неловко.        — А ты знаешь, сколько девчонок ловили меня в коридорах, чтобы спросить, как зовут «этого симпатичного высокого мальчика»?        — Заткнись, — просто говорит Цукишима. Вот только этого не хватало.        — Посмотри на меня, Цукки.       «Не буду», — отзывается голос в голове.        — Ты всегда был крутым. А я… Ну, я только учусь, наверное. Чему тут завидовать? Цукишима чувствует себя последним идиотом, когда произносит, даже не задумываясь:        — Зато ты умеешь улыбаться.        — А?!        — К людям тянешься, — запоздало поясняет Цукишима. Запоздало — потому что Ямагучи уже ошарашен таким заявлением.        — Я думал, тебе не особо нравятся люди, — в шутку бросает Ямагучи.        — По крайней мере, мне нравишься ты, — отвечает Цукишима. Совершенно серьезно.

***

      Одинокий фонарь тускло поблескивает в вечерней темноте, собирая вокруг себя назойливых мотыльков. Ямагучи накидывает гакуран на плечи, явно не задумываясь, что вот так он выглядит реально крутым. И с коротко стриженными волосами — тоже. И с крохотным черным колечком в левом ухе — тоже. И с капитанскими крыльями за спиной… Черт, да тут даже пояснять нет нужды.       Цукишима поправляет ремешок сумки на плече. У Ямагучи в руках в точности такая же — третий год идет, а они все еще ходят с парными.        — И чтобы больше не думал, что я тебя брошу! — недовольно выговаривает Ямагучи, переходя через бордюр. — Я ведь еще постараюсь и догоню тебя по оценкам!        — Угроза высококлассного уровня, — хмыкает Цукишима.        — Повезет, если поступим в один университет, да?        — Ну, тебе придется постараться.        — Мерзавец, — улыбается Ямагучи.        — Придумай что-нибудь новенькое.        — Может, мне нравится и так.        — Этот мерзавец давал тебе списывать английский всю среднюю школу.        — Этот мерзавец вообще-то мой лучший друг.       «Как все у тебя просто. Дали обещание на мизинчиках, и все, будто бы и не ссорились».       Цукишима и сам не понимает, что останавливает его перед тем, чтобы поцеловать Ямагучи под этим неярким уличным фонарем.