Ссора

      Когда Тошинори казалось, что фактически весь мир явным образом был категорически настроен сегодня против него с самого раннего времени, прямо с утра; в душе же Яги пессимистично думал о том, что хуже уже ничего не сможет произойти.       Или же… если быть точнее и откровеннее, то Тошинори ошибся, ошибся действительно сильно, вернувшись домой с работы хоть и немного раньше, однако чувствуя себя таким усталым, словно трудился несколько дней подряд без всякого сна и отдыха.       Вероятнее всего, это из-за погоды, меняющейся, казалось бы, со скоростью света: от яркого и солнечного утра до дождливого и промёрзлого дня, что уносил с собой всё хорошее настроение попросту в одночасье, вместо него возвращаясь иные, совершенно отличающиеся от привычных, эмоции.       В любом случае, одно можно сказать наверняка, со стопроцентной уверенностью: Яги был раздражён. И, возможно, даже частично зол на всё окружающее, когда каждый случайный, вызванный ветром — или чем-либо ещё, шум, обнажал и приводил в крайне возбуждённое состояние и без того напряжённые нервы.       Поэтому, переступив порог жилья, в котором Тошинори и Изуку не так давно начали ремонт; всё, что Яги почувствовал вместо привычной радости возвращения домой, это банальную хмурость, отдалённо напоминающую собой почти весь этот день.       Ведь дом был… непривычно пуст? Не то чтобы Мидория всегда находился дома — и не то чтобы Тошинори против этого. Но, очевидно, не сегодня, когда Яги по-настоящему сильно хотелось увидеть и крепко прижать к себе Изуку прямо сейчас. Потому что это всегда помогало избавиться хотя бы от части дискомфорта после тяжёлого и утомительного дня.       Тем не менее, Мидории, кажется, действительно не было дома в данный момент, что делало Тошинори ещё более раздражённым, чем до этого, когда он, сняв с себя насквозь промокшую одежду — именно сегодня машина поразительным образом решила сломаться прямо за полчаса до работы, вынудив идти пешком во время дождя до ближайшего автобуса; ощущал прохладу всем телом: от кончиков пальцев и до головы.       Яги точно не мешало бы переодеться во что-то чистое и сухое, а перед этим же — помыться в ванне с тёплой и расслабляющей водой, чтобы наконец-то почувствовать хоть какое-то облегчение и удовольствие от всего дня, что казалось невероятным, но одновременно — вселяющим в себя надежду.       После последней мысли Тошинори, стараясь впредь не медлить: простуда явно не в его планах на ближайшее будущее; направился дальше, в сторону гостиной, с цоканьем подмечая влажные следы, остающиеся при каждом движении из-за одежды, которая, несмотря ни на что, умудрилась сильно промокнуть даже под защитой в виде пальто — то, что абсолютно не поддавалось логике Яги.       Однако теперь его мысли заняты другим. А именно тем, что необходимость принять душ стала ещё более острой, учитывая, что непривычный холод стал пронизывать его лишь сильнее. Особенно в тот момент, когда Изуку, как оказалось, всё же был дома, но… просто не слышал Тошинори? Или же нарочно игнорировал его?       Конечно. В конце концов, у Мидории, окружённого целой кучей фигурок и другой фанатской атрибутикой с изображением Всемогущего, есть дела намного важнее, чем обратить своё внимание на такого человека, каким Яги и являлся, да?       Плотно сжав губы и поборов первоначальное желание окликнуть Изуку, Тошинори безмолвно проходит в самый центр комнаты, чуть дальше от того места, где был сейчас Мидория, всячески игнорируя присутствие здесь своего мальчика, даже если это… неправильно. Абсолютно неправильно. А ещё — глупо, совершенно нелепо, и так по-детски.       Потому что Яги не может — и не хочет, игнорировать Изуку. Тем более, если тот сам начинает разговор в своей привычной дружелюбной — во всяком случае, для близких людей; манере:       — О… привет, Тоши! Извини, я попросту не услышал, когда ты пришёл. Как прошёл день? Надеюсь, ты не успел попасть под самую сильную «волну» дождя?       Пробормотав что-то нечленораздельное себе под нос — очевидно, это едва ли можно было разобрать и понять; Тошинори возвращается к тому, что попытался сделать несколькими мгновениями ранее — дойти до ванной комнаты и снять с себя остатки одежды.       И он действительно планировал как можно быстрее совершить желаемое — согреться в ванной, а после — поужинать домашней едой, тщательно игнорируя всё остальное, если бы не одно «но».       — …когда мы доделаем ремонт, я бы хотел повесить несколько плакатов в спальную комнату. Что ты думаешь об этом?       Яги знал, что должен был подбирать слова повнимательнее и поаккуратнее. Также он знал, что не должен был говорить то, что так чётко и отчаянно крутилось у него на самом кончике языка, готовясь вот-вот сорваться с губ.       — Почему бы тебе и вовсе жить не со мной, а с этими плакатами и фигурками, мой мальчик?       Но Тошинори всё же сказал это, наполняя свои слова, вероятно, даже большей, чем хотелось бы, саркастичностью — и почти что язвительностью. На самом же деле, Яги вообще не хотелось бы того, что он сделал, замирая в лёгком — или же нет; шоке.       Губы Мидории дрожали предостерегающе. И так знакомо, так до боли знакомо, что Тошинори почти что мог ощутить, как в его удалённом желудке всё в один-единственный момент падает с высочайшей высоты собственного эго Яги, разбиваясь о скалы осознания.       Однако тогда, когда Тошинори хочет сказать что-то ещё: возможно, не совсем осознанно в первую очередь оправдать себя, свои слова или же ситуацию; уже слишком поздно.       В конце концов, после внезапного звонка Изуку уходит из квартиры, кажется, даже быстрее, чем это было реально. И тогда Яги ещё сильнее понимает, насколько же был неправ…

***

      Мидория возвращается, предположительно, в десятом часу вечера — или же около того.       Честно говоря, если их домашний питомец — кролик по имени Узэджи, не засуетился бы, беспокойно прыгая по дому, будто внезапно увидел кого-то ещё кроме Тошинори; то Яги навряд ли заметил бы, что Изуку наконец-то вернулся.       Поэтому частично — как минимум, а то и гораздо сильнее; Тошинори поражён тому, насколько же беззвучно Мидория проскользнул в дом, в качестве крошечного намёка на собственное присутствие оставляя лишь уличную обувь и одежду в прихожей.       Если бы Яги вдруг сказал, что ни капли не волновался, абсолютно не переживал за Изуку, своего мальчика, то Тошинори крупно соврал бы. И для начала — самому себе же, когда сейчас, стоя рядом с дверью в ванную комнату, заламывал свои пальцы неловко, явно нервничая.       Стоит ли извиниться перед Мидорией прямо в данный момент? Стоит ли его вообще трогать сегодня, или же дать Изуку возможность побыть в собственных мыслях и одиночестве, обдумывая произошедшее?       Ведь Яги глубоко сомневался, захочет ли Мидория видеть его сегодня, а тем более — сейчас. Однако… несмотря ни на что, одновременно с этим Тошинори чувствовал, что они всё же должны поговорить. И желательнее всего — как можно быстрее.       В конце концов, Яги не думает, что сможет спокойно лечь спать, зная то, что обидел Изуку так сильно, что тот даже не обращает на него никакого внимания теперь, игнорируя возлюбленного сознательно — или же не совсем.       И, хотя Тошинори считает такое обращение к себе полностью заслуженным после необдуманных, брошенных не нарочно слов; направляясь в спальную комнату после долгих размышлений обо всём, он действительно настроен серьёзно поговорить с Мидорией…

***

      Яги и не ожидает, что этот разговор дастся легко — как самый повседневный, словно Тошинори собирается поговорить о погоде или о любой другой бессмыслице… нет. Тем не менее, ситуация разворачивается таким образом, что он даже не знает, как начать, когда стоит в дверном проёме, глядя на Изуку.       Теперь его возлюбленный был, похоже, больше готов к разговору, чем до этого: на вечер, как он сказал Яги утром, у него нет никаких особенных планов. А значит, сейчас, помывшись и переодевшись перед сном в домашнюю одежду, Мидория полностью свободен от любых других дел.       Это радует Тошинори. Но одновременно — пугает, учитывая то, как же близок сейчас разговор — не то чтобы Яги на полном серьёзе его боялся.       Но он не знал, что скажет ему Изуку. Самый драгоценный человек, который у него только есть на этом свете. И очевидно, что никогда в своей жизни Тошинори не хотелось бы его ранить.       Однако Яги это сделал. А теперь пожинает плоды собственных необдуманных поступков, начиная неуверенно, с лёгкой дрожью в голосе:       — Изуку…?       Слыша в ответ сплошное «ничего» — абсолютное молчание, и ни намёка на какую-либо реакцию, в душе Тошинори мечтает, чтобы появившийся из ниоткуда злодей прикончил бы его на месте. Или же, по крайней мере, смог бы перевести время на несколько часов ранее, ровно до возвращения Яги домой.       Поэтому всё, что остаётся сделать Тошинори — в некотором смысле пойти на самый крайний поступок, за который Мидория, должно быть, как и всегда в такие моменты, «отругал» бы.       Яги не думает сейчас об этом. Но он думает о том, чтобы извиниться перед Изуку любыми способами. Даже если это означает просить прощения, стоя у него в ногах.       И на этот раз, осторожно приближаясь к Изуку, Тошинори не жалеет о собственных действиях, несмотря на их поспешность. Особенно тогда, когда ладонь Мидория под пальцами Яги тёплая, любимая и такая родная.       Тошинори удивлён. Однако Изуку не убирает свою руку даже спустя время, лишь отворачиваясь в сторону, точно стараясь не смотреть на Яги. И это жалит не меньше, чем собственная — и такая лишняя сейчас, нерешительность.       Но Тошинори не может просто так молчать всё оставшееся до ночи время, продолжая неторопливо и аккуратно, неуверенный в том, хочет ли Мидория слушать и видеть его в данный момент:       — Прости меня, Изуку. Я не знаю, что сегодня на меня нашло.       Тем не менее, если Тошинори оставил бы всё так, как есть, то он проклинал бы себя ещё больше, чем последние несколько часов.       — Однако, — он делает паузу, коротко оглаживая большим пальцем своей руки костяшки Изуку, покрытые синяками: работа про-героем берёт своё, — это не оправдание. Как бы то ни было, я не должен говорить то, что способно причинить тебе — или кому-либо ещё, боль. Поэтому… я пойму, если ты не захочешь после этого простить меня.       И, вероятно, Яги ожидал всего. Но не того, что спросит у него Мидория:       — Ты злишься на меня?       На мгновение — или даже больше, Тошинори замирает, казалось бы, даже не дыша, впредь не способный на это в течение определённого времени.       Что ж, Изуку во многих смыслах уникальный. Но сейчас — в плохом смысле.       Качая головой отрицательно, Яги, «немного» ошалевший от такого вопроса, даёт себе пару минут на раздумья. Однако такой короткий промежуток времени кажется в действительности просто бесконечным.       — Нет, — твёрдо отвечает Тошинори. И он не врёт — Яги и впрямь не обманывает Мидорию, говоря это. Но он не может не поинтересоваться, вкладывая в собственную интонацию как можно больше мягкости: — Почему я вообще должен злиться на тебя, мальчик мой?       Несмотря на то, что лицо Изуку почти полностью скрыто его отросшими прядями волос и беспорядочно уложенной чёлкой, Тошинори прекрасно знает, что по щекам Мидории сейчас наверняка стекают слёзы. Однако мало что может поделать с этим, давая своему возлюбленному возможность выговориться, прежде чем сделать что-либо ещё.       — Я… поступил неправильно, — поясняет Изуку. И Яги клянётся, что слышит в голосе Мидории едва заметную, хорошо скрываемую дрожь, — мне стоило подумать в первую очередь о тебе и о твоём комфорте.       Тошинори, поражённый и без этого — поражённый ранее, теперь же шокирован ещё больше, поджимая свои губы. В конце концов, даже если в произошедшем частично есть и вина Изуку, то Яги всё равно не стоило говорить то, что крутилось у него на языке. И усталость — действительно не оправдание.       Тяжело вздохнув, Тошинори кивает, пусть Мидория вряд ли увидит это действие сейчас.       — Хорошо, — соглашается Яги. Но не совсем. И, замечая то, как от сказанного голова Изуку опускается ещё ниже, словно Мидория ощущает себя провинившимся щенком, Тошинори торопливо продолжает: — Возможно, мы виноваты оба. Однако собственное недовольство мне всё же нужно было выразить иным образом, а не оскорблять тебя, твои вкусы и твои увлечения, понимаешь?       Он, опять же, не видит, плачет ли Изуку, или же нет. Но на сей раз прекрасно слышит это. Поэтому Яги не требуется даже секунды, чтобы моментально подняться с колен.       Тошинори не может быть более счастливым, чем сейчас, когда Мидория не отворачивается от него и не пытается избежать прикосновений. Скорее наоборот — жмётся к возлюбленному поближе неосознанно, позволяя успокаивающе гладить себя по спине круговыми движениями.       Но, ощущая влагу на своём плече, в то время как Изуку цепляется за Яги сильнее, словно тот для него сейчас единственная опора на всём этом свете; Тошинори качает головой. На этот раз для самого себя, думая об одном, озвучивая собственное размышление вслух. Ведь оно действительно важно:       — Несмотря на мой комфорт, твоё счастье для меня всё же в приоритете.       И всё же, зная ответ — хоть Мидория и не говорит этого, продолжая плакать в плечо возлюбленному, после недолгой паузы Яги продолжит.       — Однако мы оба с тобой устали. Поэтому что ты думаешь о том, чтобы перейти в другую комнату?       Когда Изуку кивает почти что моментально, поднимая его на руки как самый драгоценный и хрупкий груз — даже если от этого на следующий день будут болеть мышцы рук и спина; Тошинори улыбается уголком губ.       В конце концов, им действительно необходим отдых…

***

      Яги чувствовал бы себя ещё счастливее, если Мидория был бы не менее счастлив. Или, возможно, гораздо счастливее.       Последнее Тошинори, невзирая на всю ситуацию, произошедшую сегодня, хотел воплотить в реальность. Но прежде всего — он должен был спросить разрешение у Мидории, придвигаясь к нему поближе, однако не теряя осторожность в собственных действиях:       — Я знаю, мой мальчик, что сейчас не совсем подходящее время для «этого», но могу ли я…?       Порой он не понимает, как заслужил своего возлюбленного, и одновременно же — мужа. Ведь Изуку соглашается, соглашается практически сразу, смотря на Яги в некотором смысле застенчиво. Он всё ещё думает, что виноват перед Тошинори?       В таком случае у последнего есть несколько идей и мыслей относительно крайне ошибочного мнения Мидории. Однако… перед этим Яги хотел бы максимально расслабить Изуку перед сном, одним ловким — почти ловким, движением, аккуратно нависая над ним.       Даже если Мидория является сейчас про-героем, и его мускулатура развита гораздо лучше, чем у Тошинори; разница в размерах остаётся неизменной. Поэтому самое последнее, чего хотелось бы Яги сделать — ещё больше навредить Изуку неосторожными движениями.       Вместо этого, подаваясь вперёд — и накрывая губы Мидории своими в неторопливом, по-настоящему мягком и нежном поцелуе; он поступает совершенно иначе, поглаживая ранее напряжённые плечи Изуку руками.       Мидория устал за сегодняшний день не меньше Тошинори. Или даже больше. Но, в любом случае, Яги позаботится о нём, фыркая забавно.       Несмотря на все ссоры — коих, к слову, было не так много на памяти Тошинори; радость воссоединения и всё той же близости в большинстве случаев превращалась в откровенное желание.       Желание подарить друг другу как можно больше любви и ласки, в чём Яги, касаясь губ Изуку языком ласково, игриво — и лишь на крошечное мгновение, лишь на долю секунды; не отказывает себе, не отказывает и самому Мидории, выглядевшему сейчас… таким отчаявшимся.       Тогда Тошинори не медлит, спускается ниже, всего на пару сантиметров ниже, чуть вбок — на щеках Изуку, как и почти что на всей его коже, разбросаны коричневато-рыжими точками веснушки. Яги целует их, целует каждую веснушку с упоением, с целым океаном нежности в действиях, в прикосновениях, улыбаясь.       Тошинори по-настоящему стыдно за сегодняшние слова. В конце концов, хотя ему действительно не очень нравилась идея такого большого количества фанатской атрибутики в их спальной, он должен был сдерживаться в собственных словах и мыслях, не поддаваясь эгоизму, в особенной степени обострившемуся из-за унылости и раздражённости от плохой погоды и не менее плохого дня.       Но теперь, когда Мидория казался горячим, как печка — дело ли в тёплой домашней одежде, или же нет; его мягкая, соблазнительно приятная на ощупь кожа, была прямо под пальцами Яги; а дом встречал Тошинори уютом и родной атмосферой, любой дискомфорт даже от самого ужасного дня банально пропадал, сменяясь чем-то иным.       От этого, честно говоря, Яги испытывал ещё большее чувство вины. Однако теперь, с полной решимостью всё исправить, он возвращается к заветному — к Изуку, к своему самому дорогому в мире человеку, мягко перемещаясь с его щёк на шею.       Тошинори деликатен, не напорист. Но его поцелуи размашистые и страстные, несмотря на всю нежность — Яги покрывает шею Мидории аккуратными нежно-розовыми следами — поцелуями-укусами, игнорируя забавное фырканье Изуку от особенно щекотных прикосновений.       А после — спустя долгие, и одновременно недостаточно длительные мгновения абсолютного наслаждения, Тошинори прерывается ненадолго, полуспрашивая-поллутверждая:       — Я раздену тебя, мой мальчик?       Румянец, танцующий на щеках возлюбленного бархатным огнём смущения, красив. Но Мидория, разгорячённый после недавно принятого душа, такой нежный, такой потрясающий и такой… Изуку; гораздо лучше, до щемящей боли в сердце лучше.       И, будь у них сегодня немного больше времени, Яги наверняка ласкал бы Мидорию всё оставшееся до ночи время, игриво поддразнивая его прикосновениями. Однако сейчас же Тошинори вынужден слегка ускориться.       В конце концов, им завтра рано вставать. А до «отбоя» осталось слишком мало времени на что-то слишком долгое, неторопливое.       Тем не менее, совсем скоро оказываясь у ног Изуку, чтобы поскорее приступить к сути, Яги снимает с него последний элемент одежды — нижнее бельё, оглядывая Мидорию с неподдельным интересом.       Изуку вторит ему всё такой же застенчивой улыбкой. Сравнивая прошлые моменты их интимности с настоящим… Мидория стал немного увереннее. И всё же, не настолько, чтобы открыто просить Тошинори о чём-либо.       К счастью, притягивая Изуку к себе поближе за ляжки, Яги понимает его и так, исполняя неозвученную просьбу Мидории прикоснуться к нему, когда Тошинори и сам хочет этого — касаться своего мальчика, своего любимого мальчика, прослеживая невидимый путь по созвездиям веснушек от его бёдер и до колен, распределяя по ним прохладную смазку.       Кожа Изуку — даже не бархат; нет — что-то ещё более нежное, ещё более приятное, требующее к себе деликатного отношения. Особенно там, куда рука Яги скользит дальше, всё дальше и дальше — прямо туда, где Мидории особенно приятно; прямо туда, где прикосновения кажутся в крайней степени смущающими.       Но одновременно — нужными до плотно сжатых пальцев, комкающих простынь; и одновременно — до еле слышного полустона-полувздоха, сорвавшегося с губ Изуку чудесным для Тошинори звуком невольно, неосознанно.       Это побуждает Яги двигаться дальше, сжимать разгорячённую плоть в ладонях чуть сильнее, следуя большим пальцем по каждой аккуратной венке, по каждой заманчивой неровности, ощущая приятную пульсацию.       Знает ли Мидория, как он выглядит сейчас со стороны? Возбуждённый, раскрасневшийся, нуждающийся… Тошинори готов молиться на него. Тем более, когда в один прекрасный момент Изуку стонет чуть громче, скрещивая ноги за спиной Яги.       Улыбаясь нежно и солнечно — полная противоположность сегодняшнему дню; Тошинори целенаправленно трёт теперь твёрдую плоть в нужном, поразительно нужном Мидории месте, растирая другой рукой его бедро незамысловатыми, максимально простыми, но приносящими Изуку огромное удовольствие, действиями.       Сжимая Мидорию немного сильнее, прежде чем добавить чуть больше смазки, Яги шепчет ему ободряющие слова, порой какую-то милую чепуху, абсолютную глупость, но больше всего — долгожданное и важное, нужное:       — Я люблю тебя, Изуку.       Когда Мидория запрокидывает голову, почти что выгибаясь дугой, бесстыдно дрожа под прикосновениями возлюбленного; Тошинори царапает кожу на внутренней части его бедра едва ощутимо, целуя её практически сразу же с лёгкой, игривой улыбкой на лице.       Во взгляде Изуку читается чистое, неподдельное удовольствие — самое прекрасное — после самого Мидории, что может быть в мире. И Яги не против напомнить ему это такой лишний, но необходимый раз:       — Ты прекрасен, мой мальчик. Ты просто потрясающий, моя Вселенная.       Румянец Изуку, по-прежнему катающегося на мягких волнах удовольствия, напоминает пролитую на бумагу акварель нежно-розового — точно зефир, цвета. Однако Тошинори хотел бы увидеть его ближе.       Перемещая на собственные колени разморённого и полусонного Мидорию аккуратно, поддерживая его рукой под спину заботливо, Яги смотрит на него серьёзно. Но с всё тем же неизменным обожанием на дне голубых глаз, отражающих запыхавшееся и смущённое лицо Изуку.       В конце концов, Тошинори должен сказать Мидории ещё кое-что. И это важно точно так же, как и ощущение почти синхронного биения двух сердец, когда Яги прижимает возлюбленного к своей груди вплотную.       — Если впредь ты по-прежнему продолжишь думать, что твоё счастье для меня на самом последнем — или хотя бы даже втором месте, я буду вынужден доказать обратное, Изуку.       Однако Мидория не против. Ведь в голосе Тошинори нотки серьёзности смешаны с чем-то лёгким и нежным, обволакивающим душу приятно.       «С заботой», — думает Изуку. И убеждается в этом ещё больше, опуская взгляд, чтобы заметить… некоторые неудобства, способные помешать спать. Но Мидория слишком сонный, чтобы помочь Яги или же наспех прибраться в спальной комнате после небольшого «беспорядка».       К счастью, Тошинори прямо здесь, рядом с ним, шепча Изуку на ухо мягкие заверения, твёрдые и чёткие обещания:       — Ты можешь спать, я позабочусь обо всём. А особенно — о тебе, мой крошечный мир.       Мидория более чем готов ему довериться, почти моментально проваливаясь в сон на коленках Яги, в тепле, в заботе и в любви — прижимаясь к тёплой и равномерно поднимающейся при каждом вздохе груди возлюбленного — человека, который любит Изуку больше всего на всём свете.       И человека, которого он не менее сильно любит в ответ.

***

Даже если сегодняшняя ссора была для них, пожалуй, одной из самых крупных, кое-что осталось полностью неизменным. И это их чувства, способные защитить от любых дождей за окнами дома…