я поцеловал его улыбку.

— Подумайте хорошенько, товарищ майор, один мой звонок, и Вашей карьере наступит конец. — Впечатляет. Я одним звонком могу только пиццу заказать. Кирилл кисло улыбается и снова расползается по стулу, неотрывно следя за сортирующим бумаги полицейским. Он не привык получать отказы, более того, он не привык в ответ на угрозу слышать подъебку. Это вымораживает. Хмуро сведенные к переносице брови и абсолютно незаинтересованный в его персоне взгляд заставляют заткнуться и принять поражение. Не везет, не фартит. Игорь оказывается из тех, кому плевать на деньги и связи. Гречкин впервые натыкается на самый худший тип среди служителей закона — неподкупный. Его все же выпускают через пару часов, потому что, когда звонит генеральный прокурор, отказать не может даже самый честолюбивый полковник. Скрепя сердце Гром освобождает тонкие запястья из плена наручников и даже не думает извиняться за оставленные красные следы. Кирилл, рассматривая отметины, хмыкает и как-то извращенно улыбается, переводя бликующие в свете ламп, осоловелые глаза на сосредоточенное лицо майора. Хочется напомнить, что не уволен он только по великодушной щедрости Гречкина, но мальчишка сдерживается, сверкая белоснежными зубами. От этой гримасы по спине мурашки ползут, и перед сном Игорь видит довольный оскал, вздрагивая и зажмуриваясь сильнее. Гром берется за дело с особым усердием, перерывает архивы, сражаясь то с нудящими бабками — хранительницами ключей и пыли на стеллажах, то с шагнувшими далеко вперед технологиями. Одерживаемые в битвах победы не приносят радости, ведь все черные моменты биографии Кирилла и его папаши подчищены так идеально, что еще немного и их в лик святых можно будет возвести. Ситуация вполне ожидаемая, учитывая реальность, в которой Игорю при живом свидетеле приходится тяжелым упорством пропихивать дело в вышестоящие инстанции. Допросы в этой ситуации, в принципе, бесполезны, но Гром, по праву и по собственному желанию, ежедневно вызывает Гречкина на допрос в участок и держит там установленные восемь часов. Все права соблюдены, даже перерыв часовой. Адвокат? Пожалуйста. Поесть? Вызывай доставку. Пописать? Туалет в конце коридора. Игорь совсем не издевается. Он, несколько дней подряд слушая планы Кирилла улететь на Виргинские острова, с особым удовольствием вручает мальчишке подписку о невыезде. Как же приятно видеть изумленные глаза юного мажора и пожимающего плечами адвоката. В следующий раз Кирилл заявляется без правозащитника. Ведет себя иначе, да и выглядит как-то…не так. Пуговицы полупрозрачной светлой рубашки расстёгнуты ниже обычного, обнажают выступающие ключицы; на шее вьется золотая цепочка, волосы не зализаны. И все это сочетается со слащавой улыбочкой, закушенной губой и наглым взглядом поверх темных очков. Игорь очень надеется, что под ними он прячет фингал, полученный за дело, но Кирилл признается, что всю ночь бухал в клубе. Вот так просто, не скрываясь, рассказывает, что пил и с кем целовался. Ему похер, так похер на происходящее, Грому даже не верится. — Что делаете вечером? Гречкин потягивает латте маккиато из стаканчика с логотипом, и, прищурившись, усмехается. Один — один. Не только Игорь умеет удивлять. — Домой иду. — Давайте я вас подвезу, — беспечно предлагает Кирилл, словно все это огромная шутка, и он может делать, что угодно. Гром хмурится, сжимает пальцами переносицу и придвигает к допрашиваемому лист с ручкой. — Давай ты мне чистосердечное напишешь и перестанешь мозг ебать. Формальности давно опущены, запись никто не ведет. А кому она нужна, если они тут обсуждают все, кроме дела. Точнее, обсуждает Кирилл. Он плюхается на пластиковый стул, ставит перед собой кофе и с вожделением приступает к болтовне. «Кабинет бесплатной психологической помощи» — так Игорю стоит назвать допросную комнату номер три. Рассказывает Гречкин здесь обо всем: как недавно стричься ходил и как долго не мог выбрать себе куртку на осень, потом делится подробностями тяжелой жизни богатых деток, жалуясь, что отец не собирается покупать новый айфон такому «дебилу». А на истории с пятизначным чеком из сервиса за ламбу Игорь едва не начинает сочувствовать. Он уже думает, что гениален был только в своей идиотии, когда решил каждый день проводить в компании хамоватого мажора, ржущего ему в лицо. — Если мне понравится, — Кирилл облизывает губы и подается вперед, грудью ложась на стол и возвращая чистый лист обратно, — может и напишу. — Че? Это предложение, за которое Гречкину стоит нос разбить. Но мальчишке даже не стыдно, а Игорь вдруг соглашается. Они трахаются прямо в машине. В неудобном красном спорткаре с низкой крышей и узкими сидениями. У Кирилла плывет перед глазами, и ноги сводит от неудобной позы, пока жесткие, властные руки тянут ниже, заставляют продолжать. Резче, больше, сильнее. Никакой приторной ласки, прелюдий, заботливых поцелуев в висок. Это не занятие любовью — просто секс. Грубый, резкий, не щадящий и умопомрачительный. Гречкина ведет от несдержанности майора. У него аж глаза закатываются, и колени расползаются на кожаном сидении. «Это и есть безумие», — думает Игорь, когда стекла запотевают, а Гречкин для большей пошлости оставляет на них следы ладоней. В голове шумит у обоих. Звук собственного имени, в агонии срывающегося с губ Кирилла, эхом отдается в ушах. Он ведет носом по выгнувшейся длинной шее, кусает в районе кадыка — Гречкин срывается на хрип, сжимаясь до одури сильно. Любит он так — чтобы больно и по-живому. Игорь только рад: пальцы впиваются до синяков, бешеные толчки отдаются в горле. Кирилл цепляется за широкие плечи, дрожит весь, не выдерживает, и, застонав, прижимается лбом к шее Грома. Джек и Роуз завидуют. — Подписывай, — голый Игорь, восстанавливая дыхание, протягивает заебанному, в самом лучшем смысле, мальчишке лист, — признание. — Нет, — он рвет бумажку и выкидывает в окно, растягивая губы в улыбке. — Тебя секс не устроил? — Еще как устроил, — щеки Гречкина едва заметно алеют. — Почему не подпишешь? — Я не хочу. Кирилл подвозит его каждый день. И Грому приходится смириться, что сын прокурора многое в своей жизни делает, исходя из принципа «хочу/не хочу». Например, паркуется за два квартала, чтобы не смущать майора и не привлекать лишнее внимание остальных обитателей участка, но все равно лезет с развязными, мокрыми поцелуями посреди улицы, где в любой момент малохольная бабушка может сердечный приступ заработать от такой картины. Но отталкивать его, такого улыбчивого и податливого, почему-то не хочется. Тормозит он прямо у парадной дома Игоря и никогда не поднимается. — Я не шлюха дешевая, чтобы по чердакам зажиматься, — заявляет напрямую, спрятав глаза за очками гуччи и сложив руки на груди. — Не чердак, а мансарда, — майор поправляет с упреком. Уже усевшийся за руль Кирилл открывает окно, и, давая по газам, советует: — Дверь в толчок купи, тогда подумаю. Под ворчание Игоря дверь ставят на следующий же день. Мастера оплачивает Гречкин, у которого нет своей квартиры, а дома родители мешают наслаждаться обществом обаятельного мужчины под тридцать. Но оставаться у Игоря по-прежнему непривычно. Взращенного в шелковых пеленках Кирилла напрягают продавливающийся пол, растворимый кофе и пустой холодильник, в котором что-то из категории «непиво» бывает редко. Еще пугает огромная вероятность продырявить себе жопу выпирающей в диване пружиной. Согласись Гром, и Гречкин обязательно купил бы другой. Да, ужасно дорогой, не вписывающийся в интерьер, но хороший и удобный. А этот скрипит, хрипит и пердит, так еще и трахаться на нем неудобно. Кириллу уж точно — у него потом спина от бугров пружинистых болит. — И че? Это вот и есть твои «крутые» ментовские разборки? — Да. — Бред, Игорь, какой же бред. Кирилл раздраженно кривится, затылком прижавшись к чужим коленям, и с видом важного эксперта снова уставляется в экран. Может, стоит дать этой жертве кинематографического аборта шанс? У него, если честно, уже глаза болят, а слишком яркое мерцание телевизора в полнейшей темноте отзывается противной головной болью. Длинные пальцы майора путаются в волосах, неспешно перебирают пряди и массируют виски, а Гречкин уверен, что знает им применение получше. Глупо прописанные диалоги не менее глупых персонажей начинают звучать бессмысленным бормотанием. Кирилл отворачивается, чтобы не светило, и прижимается носом к скрытому футболкой животу. Игорь сам забивает на продолжающийся фильм. У него перед глазами картина более интересная, ценная и стоящая того, чтобы засмотреться: Гречкин, одиозный, хамоватый Гречкин тихо сопит, не вызывая ни малейшей злости. Майор убирает спавшие на лоб мальчишки крашенные волосы и замечает довольную улыбку на тонких губах. Хитрец. В какой-то момент у Игоря не остается выбора, и ему приходится признать, что любовь бывает разная. И волшебным это чувство никак не назовешь. Его любовь ужасна, неправильна. Она больше похожа на болезнь, на зависимость. Странную, необъяснимую тягу к человеку, который в итоге Игоря и разрушит. Он уверен, Кириллу просто хочется поиграть. Избалованный ребенок, не имеющий даже малейших понятий о суровой реальности. Но Игоря так тянет, так влечет, что это просто пиздец. Шагая между панельных домов, Гром сжимает в руке только что купленную пачку сигарет. Он, вообще-то, не курит. Здоровый образ жизни и все такое, но Кирилл затягивается постоянно. Хотя чаще посасывает электронку, чем ужасно раздражает. Но, бывает, смакует во рту какие-то дорогие — такие здесь даже доставать стыдно. А еще Гречкин, если закуривает, то устраивает целый спектакль. Расслабленное запястье, флегматичная улыбка, тонкие пальцы сжимают сигарету уверенно и правильно, стряхивают пепел исключительно в пепельницу — он же не быдло. Игорь любуется. Майор помнит, что скоро суд, значит, вся эта клоунада закончится. Затягиваясь, он думает, что финал ясен был с момента, когда узнали, кто владелец сбившей ребенка ламборгини. Ему смешно. Все это расследование, допросы, обвинение, бурная судебная деятельность — фарс, цирк, игра на публику, чтобы народ не приставал. Работаем мы, работаем. На благо общественности. Только за Кириллом несколько опытных юристов, папаша и деньги. У мертвой Лизы — ничего. Обещанная законом справедливость пеплом сыпется на асфальт, Гром выпускает дым изо рта. Лешу ему жалко. Он один совсем, а Игорь… у Игоря есть Гречкин. Есть ли? Они не обсуждают свои отношения, не признаются в чувствах, никак не называются. Любовники — пóшло, для друзей слишком часто засыпают в одной кровати. Кирилл же никогда не просит объяснений, не требует верности и не обещает ее в ответ, Игоря это гложет. Ему бы серьезный разговор на кухне, чтобы до полуночи с чашками горячего чая и без шуток. Пусть не Гречкин, но он сам за двоих скажет все, что нужно. Не любовь это, блять, не любовь, — убеждает себя Гром, чувствуя, как мерзко становится в груди. Он хочет разобраться, но только сплевывает под промокшие в луже кроссовки, ускоряя шаг. Ну, почему именно Гречкин засел в голове и не собирается оттуда исчезать? Издевается, смеется, поцелуем мажет по щеке при встрече и сразу тянется к губам. Спонтанность, скорость, разврат — в этом весь Кирилл. Его хочется убить и выебать, а чего больше — Игорь еще не решил. Конченный, какой же он конченный, но так красиво извивается на простынях, стонет громко и смотрит прямо в глаза, пьяно улыбаясь. Ему руку на шею кладешь, сжимаешь, чтобы пульс чувствовать — глаза сразу закатываются. Кириллу так нужно, чтобы брали и не спрашивали, ломая и подчиняя. Игорь с удовольствием это дает. — Ну че, купил? — вяло раздается совсем рядом, майор отрывается от созерцания неба и тушит окурок об урну. Не отвечает ничего, лишь показывает пачку сигарет. Гречкин присматривается: — Фу, блять, — кривится по-богатому и морщит нос, на вид оценивая стоимость. — И ради этого мы сюда заехали? Я тебе нормальные подгоню. Он открывает дверь, падает на переднее сидение спорткара, а рядом садится Игорь и никак не комментирует высказывание Гречкина, а тому и не нужно. Кирилл своей рецензией ограничился, но не забудет еще пару раз напомнить про «кривые заезды в эти дворы», «отсутствие парковки» и «атмосферу бедности». Только прежде, чем он это сделает, Гром дергает за воротник футболки к себе и прижимается к губам нетерпеливым поцелуем. Странность для него — первым всегда лезет Кирилл, в этот раз покладисто отвечающий. И, пожалуй, однажды все это кончится, потому что бесконечная селфдеструкция продолжаться может только до полного уничтожения, а Игорь этого не допустит. Все закончится, и не будет больше теплых ладоней и запаха дорогих духов, не будет ярких улыбок, заспанного голоса и общих рубашек. В квартире станет оглушительно тихо, никаких больше бутылок вина, только пиво из ближайшего двадцатичетырехчасового минимаркета и сосущая пустота. Грому придется смириться, а Кириллу, видимо, умереть. Потому что именно он в этот вечер заговаривает о любви. Кто первый признается — первым погибает. Но Игорь его никогда не забудет, до самой смерти не забудет. А жить он будет долго, очень долго, и это станет его наказанием.