Ничтожество

      Хэ Сюань смотрит и с нездоровой жадностью подмечает каждую деталь. Вот он пьет одно из лучших вин, вот вплетает в волосы дорогие украшения (продашь одно — прокормишь целую деревню), вот смеётся над какой-то нелепицей, с задором толкая его локтем в бок.       И ради этого была украдена его судьба? Блистательная или заурядная — не столь важно, в любом случае — не такая.       Молодой господин, проливший не только вино, но и реки крови.       Ничтожество, живущее на чужих костях, светящееся от радости, смеющееся, воспринимающее эту жизнь ничем иным, как подарком судьбы.       Хэ Сюань знает, что подарков судьбы не существует; всё, что она преподносит, она же и вырывает из рук, оборачивая всю прожитую жизнь в жестокую шутку.       Ши Цинсюань мог бы не выбирать такой путь, мог бы не таскаться следом за угрюмым Повелителем Земли, мог бы просто оставить его в покое. Но не оставляет.       Хэ Сюань мог бы обрубить всё это на корню, мог бы проявить чуть больше жёсткости и сказать насколько он не заинтересован в этом общении (он ведь и правда не заинтересован). Но он ничего не говорит.       Думает, пройдёт время, и всё встанет на места. Время проходит, всё остаётся прежним и только больше запутывается.       Будь в нём чуть больше жалости, возможно, всё сложилось бы как-то иначе. Хорошо, что жалости совсем не осталось — её уничтожило время, она была смыта реками крови. Порой кажется, что на руках до сих пор засохшая кровь родных. Сколько ни отмывай, хоть отруби их по локоть — не сотрётся.       — …никогда не видел Тунлу даже издали. — Доносится до него, и Хэ Сюань почти вздрагивает.       — Что ты сказал?       — В каких облаках ты витаешь, Мин-сюн? — беззлобно укоряет его Ши Цинсюань. — Говорю, сколько живу, а гору Тунлу вижу впервые. А ты?       Хэ Сюань не сразу понимает, оглядывается по сторонам, присматривается — и правда, далеко, наполовину поглощённая туманом, виднеется мрачная вершина Тунлу. Он и представить не мог, насколько деревенька, в которую они пришли по делу, окажется близка к проклятой горе.       — И я, — лжёт он, надеясь, что младший Ши отвяжется.       — Давай подойдём поближе?       — Для чего? — бросает Хэ Сюань с раздражением. Это последнее место, куда хочется идти, кроме небес, конечно же. Но на небеса приходить всё равно приходится.       — Ну как для чего… Это же так интересно! Об этой горе столько легенд.       — Здесь нет ничего интересного. — Хэ Сюань разворачивается. — Эта гора рождает отвратительных тварей.       Эта гора впитала в себя столько мерзости, увидь ты хоть малую долю — не вынес бы, думает он. Воспоминания о Тунлу притупились — теперь они клубятся чёрным дымом на задворках памяти. Кровь, безумие, агония, и своя, и чужая, отсутствие самого понятия времени, кромешная темнота и лишь одна сила, одно навязчивое желание-цель. Из Тунлу выходят лишь те, чья цель оправдывает любые средства. В противном случае непревзойдённые не были бы такой редкостью.       — Какой ты вредный, Мин-сюн, — вздыхает Цинсюань и бросается следом, хватая Хэ Сюаня за предплечье, чтобы не успел ускользнуть. — И про отвратительных тварей, думаю, это ты зря так. Вот услышит твои слова Собиратель цветов под кровавым дождём и придёт по твою душу!       — Упаси боги, — кривится он без капли иронии.       — Или Хозяин чёрных вод, — продолжает Ши Цинсюань. Хэ Сюань напрягается. На небесах о нём говорят редко, вернее, почти не говорят, в отличие от вызывающей персоны Собирателя цветов. — И всё-таки интересно было бы посмотреть на них хотя бы одним глазком, — болтает он, раскрывая веер.       — Зачем это?       — Узнать, так же они ужасны, как рассказывают легенды, или всё это вымысел.       Легенды не способны передать и малой части.       Хэ Сюань не говорит ни слова; их обоих подхватывает тёплый весенний ветер.

***

      Медленно на Столицу бессмертных опускаются сумерки. Ши Цинсюань приваливается к его плечу и, кажется, успевает задремать. Наконец-то наступает благословенная тишина. Хэ Сюань про себя думает, что это даже довольно приятно. Стрекочут цикады, а с востока дует прохладный вечерний ветер.       Небожители поговаривают, что Повелители Ветров и Земли проводят слишком много времени вместе — сплетни за спиной буквально осязаемы, но Хэ Сюаню никогда не было дела до каких-то сплетен, Ши Цинсюаню, оказывается, тоже.       — Им просто завидно, что именно я стал твоим лучшим другом, Мин-сюн, — говорит тот.       Хэ Сюань находит в этом ту ещё иронию, тихо усмехается себе под нос и только потом добавляет:       — У меня нет лучших друзей.       — Ну, значит, пока я побуду обычным другом, — по-своему истолковывает услышанное Цинсюань. Ему бы обидеться хоть раз на такие слова, а он, кажется, и вовсе не придаёт значения. Хэ Сюань, впрочем, никогда не перегибает палку, и не знает — почему. Знает он только то, что если один раз по-настоящему скажет Ши Цинсюаню отстать — тот поймёт и больше не станет навязываться. Но Хэ Сюань не просит, а Ши Цинсюань продолжает быть рядом.       Он опускает голову и смотрит на спящего Повелителя Ветров. Сейчас на сердце пустота — ни злобы, ни ненависти, ничего. И эта пустота отчего-то вызывает опасение. Порой случаются такие моменты, когда всё просто нормально. Словно он там, где и должен быть, словно в Небесной Столице не так уж и плохо, словно он живёт свою собственную жизнь.       — Не забудься слишком уж сильно, — не без насмешки говорит Хуа Чэн в одну из их нечастых встреч.       — Что ты несёшь?       — Видел бы ты, в каком настроении приходил ко мне раньше и в каком приходишь сейчас. Скажи-ка, — Собиратель цветов, продолжая изучающе смотреть, склоняется чуть ближе, — неужели ни капли не страшно?       Хэ Сюань в удивлении приподнимает брови.       — Страшно? Что за нелепица? Неужели твои увлечения в конец повредили твой разум? — спрашивает он, надеясь уколоть в ответ. — Я уже говорил, ради чего всё это. С самого начала.       — Ну так то было начало, — пожимает плечами Хуа Чэн, а потом говорит изменившимся тоном. Едва ли Хэ Сюаню вообще доводилось слышать от него подобный. Как будто и впрямь человек, а не тварь в его обличии. — Подумай, может, лучше отступить, пока не стало поздно? Твоё место на небесах вполне можно назвать завидным. Может, всё же есть что терять?       — Словно ты что-то понимаешь. — Иступлённая ярость захлёстывает Хэ Сюаня, и он спешит уйти прочь, чтобы не сорваться окончательно.       Он и сам мало что понимает.       Страшно. Кто бы мог подумать, что величайшее из бедствий способно изречь нечто подобное. Тогда он позволил себе почти засмеяться с этой немыслимой чуши.       Он осторожно проводит пальцами по волосам Ши Цинсюаня, и чувство, что приходит на смену пустоте, странное в своей новизне, неуютное и совсем некстати.       Хэ Сюань только отмахивается. Никакого страха не было и быть не может. Лишь цель имеет значение, страх тут не к месту, жалость — не к месту. Всё, что было в нём человеческого, давно уже выжжено, вывернуто наизнанку и тлеет углями в череде сменяющихся столетий.       Пряди волос струятся сквозь пальцы, подобно воде. Это служит почти отвлечением.       — Сюань-гэ, расскажи ещё историю, — просит сестра, так же свернувшись калачиком у него под боком.       Раньше он знал много хороших историй и даже любил рассказывать их сестре, пока та не уснёт.       Но хорошие истории давно закончились, как и всё хорошее, в сущности.       Тогда Хэ Сюань лишь коротал время, думал лишь о том, чтобы уйти побыстрее и заняться делами. Сейчас он отдал бы всё, чтобы хотя бы на миг вернуться в ту комнату, где догорает тусклая свеча, погладить сестру по волосам и защитить её от этого уродливого мира.       — Мин-сюн! Мин-сюн!       Он далеко не сразу понимает, что застыл каменным изваянием и совершенно потерял связь с реальностью. Ши Цинсюань с отчаянием трясёт его за плечи; глаза напротив — расширились от беспокойства.       — Отвали от меня. Отстань! — Хэ Сюань наконец-то находит в себе силы пошевелиться, довольно грубо отталкивает от себя Ши Цинсюаня, который отшатывается в непонимании и чуть было не падает на траву.       Из-за этого он почти чувствует лёгкий укол вины, и злость накатывает с новой силой, почти ослепляет.       Неправильно. Неправильно. Всё так неправильно. Всё вокруг соткано из лжи. Даже само это существование — лживо.       Хэ Сюань ненавидит Ши Цинсюаня. Ненавидит Ши Уду. Ненавидит Божка-пустослова. Ненавидит то бесчисленное множество ублюдков, которые приложили руку к смерти его семьи.       Но больше всего он ненавидит самого себя.       — Мин-сюн, — осторожно обращается к нему Ши Цинсюань лживым именем. В его взгляде нет и намека на обиду, а то, что есть, считывать не хочется. — Я просто сильно испугался. На миг мне показалось, будто ты не дышал.       Мертвецы не дышат — воистину необычайная новость!       — И поэтому ты поднял шум на всю округу? Перестань уже постоянно позориться и нести чушь. Богу такое не к лицу.       Хэ Сюань чувствует, что ещё мгновение — и что-то с треском переломится, что точка невозврата вот-вот наступит, и чтобы избежать этого — разворачивается и идёт прочь.       Он знает, что в этот раз и правда обидел Цинсюаня.       Хэ Сюань закрывает дверь своего дворца и почти испытывает облегчение. Он никогда не хотел признавать, что это место нравится ему в разы больше дворца в Чёрных Водах. Это слово едва ли применимо к вездесущей мрачности, но здесь, наверное, уютно.       Он даже не удосуживается зажечь свечи и просто садится на пол, опуская лицо в ладони.       Хэ Сюань ещё никогда не желал так отчаянно, чтобы всё, наконец, закончилось.       Скрип двери и тихие шаги нарушают устоявшуюся тишину.       И как же он посмел надеяться, что Ши Цинсюань просто возьмёт и обидится, как это сделал бы любой другой? Любой другой даже не стал бы терпеть его отягощающее присутствие и уж точно не стал бы называть такого, как он, своим лучшим другом.       Он намеренно не поднимает головы — знает, что и так не остался незамеченным, а лицо лучше не показывать — мало ли что там отразится.       Слуха касается шуршание мягкой ткани и тихий вздох — Ши Цинсюань присаживается совсем рядом, но до сих пор не касается его и даже не спешит обозначать своё присутствие шумным возгласом, что несколько странно.       — Мин-сюн, — начинает он совсем тихо; цикады на улице и то, наверное, звучат в разы громче. И вновь тяжёлый вздох. — Хоть ты и считаешь меня совсем глупым, я вижу, что тебя всё время что-то гнетёт. Я никогда не задаю вопросов, но лишь потому, что ты не любишь, когда я спрашиваю слишком много. Я просто хочу, чтобы ты знал — я всегда готов тебя выслушать. Ты — мой друг вне зависимости от чего бы то ни было. Но если, — он тихо, немного болезненно усмехается, — если тебе и правда претит моё общество, то просто скажи мне. Потому что, Мин-сюн, порой мне кажется, что ты ненавидишь меня. Ха-ха, как глупо это звучит…       Хэ Сюань поднимает взгляд — даже в темноте видно, как ярко горят глаза Ши Цинсюаня в ожидании ответа.       — Я… не знаю. — Ответа честнее он не давал прежде ни Ши Цинсюаню, ни самому себе.       Так мерзко. От невозможности другого ответа. От невозможности другого исхода. От себя самого.       — Звучит не так уж и безнадёжно, — почти смеётся Цинсюань, а после осторожно касается его спины и притягивает ближе. — Ничего, Мин-сюн, всё плохое заканчивается, а я всегда буду рядом и всегда буду готов помочь. Слышал, что я сказал?       Уткнувшись лбом в его грудь, слыша стук его сердца, борясь с противной дрожью по всему телу, всё, что он может — просто кивнуть. И на один миг вообразить, что эти слова были адресованы не пустой оболочке Мин И, а ему.       Где-то там, на задворках мыслей, он думает, что лучше момента для правды уже не представится.       Но для Хэ Сюаня рассказать правду раньше намеченного срока — невозможно, как и для Ши Цинсюаня — невозможно её принять.       Всё, что им остаётся — это сидеть в кромешной темноте и полном молчании.       Идут годы, и никто из них так ни разу и не вспоминает о том случае, будто его и не было.

***

      Он ожидает услышать всё, вплоть до проклятий, преисполненных ненавистью, но только не мольбу о смерти.       Ши Цинсюань даже не видит его сквозь плотную пелену слёз, и только просит, просит, просит. Твердит, точно сутру, что никогда не возымеет результата.       — Ну и как? — спрашивает Хэ Сюань, присаживаясь напротив. — Считаешь, легенды врут?       Ши Цинсюань затихает и, распахнув глаза шире, смотрит на него, не моргая. Он не мог не вспомнить того разговора. Его губы дрожат, но в глазах — пустота, будто он не здесь, будто даже не принял самого факта произошедшего, будто застрял в отрицании.       Ответа нет ни спустя палочку благовоний, ни две, ни даже десяток.       Месть должна была стать кульминацией всех этих лет, подвести итог и, наконец, дать ему возможность просто исчезнуть. Но никакого облегчения не приходит, покоя — тоже. Хэ Сюань смотрит на сломленного собственными же руками Ши Цинсюаня, и даже то мимолётное удовлетворение от смерти Ши Уду кажется почти жалким. Таким же жалким, как и всё, что теперь осталось.       Позволь мне умереть — какое самонадеянное желание.       Смерть даже облегчения не приносит — кому, как ни Хэ Сюаню, знать об этом.       Звенят цепи, и железные оковы открываются, с грохотом падая на пол. Хэ Сюань подхватывает Ши Цинсюаня — то ли потерявшего сознание, то ли уснувшего — на руки и несёт прочь из зала, залитого кровью.       Храм Мингуана кажется самым подходящим местом. Дальше — пусть возвращается на небеса, пусть… делает что хочет. Но не умирает.       Мин-сюн, всё плохое заканчивается, а я всегда буду рядом и всегда буду готов помочь.       Хэ Сюань криво усмехается. Даже лжецом, и то не назовёшь.       Просто судьба всё ещё не позабавилась вдоволь.

***

      Спустя много лет Хэ Сюань продолжает смотреть и с нездоровой жадностью подмечать каждую деталь. Он с трудом передвигает ноги, но с рьяным упорством бежит разнимать каких-то детей-оборванцев из завязавшейся драки. Он говорит, что сыт, отдавая свою еду другим. Он ностальгически улыбается чему-то в своих мыслях и смотрит в костёрное пламя. Но быстро моргает, приходит в себя и, отвернувшись от костра, принимается болтать со всеми вокруг.       Он будто дома, будто не сидит на улице, выброшенный и всеми забытый. Ши Цинсюань, как и прежде, собирает вокруг себя людей, и, если уж честно — о нём никогда не забывают.       Порой он ёжится от промозглого зимнего ветра, но даже ему почему-то способен улыбаться.       Бывает, Ши Цинсюань замечает чужое безмолвное присутствие, скрывающееся в тенях. Не может не замечать, но никогда не подаёт виду.       Хэ Сюаню бы прекратить приходить вновь и вновь. Но есть привычки, что въедаются так глубоко, что становятся неразделимы с самим прахом. И скрываясь за сотней личин, слушая жалкие обрывки фраз, ловя каждую из улыбок, предназначавшихся кому-то ещё, Хэ Сюань всё ещё не признаёт, но в глубине души знает, что истинное ничтожество здесь — он сам. Ничтожество, неспособное уйти. Неспособное выйти из тени.