Потерянный рай

***

      Олег не помнил, когда именно он познакомился с Сергеем. Возможно, когда им было лет по десять. А может, и больше. В тот момент его не волновал возраст. Но он до сих пор помнил ту картину.       Они сидели в столовой. Водили ложками по дну облезлых эмалированных мисок, полных противной серой каши, тянувшейся склизкими нитями, когда в дверях показалась воспитательница. — Дети, внимание, — она строгим взглядом обвела всех присутствующих. Шелест голосов и звон посуды на мгновение затих, десятки больших глаз устремились на женщину. — У нас пополнение. Познакомьтесь с Сережей, не обижайте его, подружитесь. Ну же, давай, не бойся.       Только после этих слов Олег заметил маленького мальчика, сжавшегося позади воспитательницы, державшегося дрожащей рукой за подол ее платья. Он был таким напуганным. Словно маленький вороненок, выпавший из гнезда. С растрепанными рыжими волосами и огромными синими глазами. Только взгляд был неживой. Он испуганно смотрел на ораву ребят перед ним и все ближе жался к женщине, так и не сказав ни слова.       Это первое воспоминание Олега о Сереже.       Следующее воспоминание, которое отложилось у Олега в голове, относилось к тому дню, когда Сережа решил порисовать в черновике, пока остальные дети писали сочинение. Волков сидел через один стул от Разумовского, поэтому краем глаза мог видеть рисунок. Красиво. Рыжеволосая девушка. Венера, кажется, если он правильно запомнил подпись к одной из иллюстраций в книге. Олег, как и Сережа, уже закончил работу, поэтому с интересом наблюдал за процессом рисования. Приятную тишину прервало громкое возмущение учительницы, буквально вырвавшей листок из рук мальчика. — Десять лет сопляку, а он уже голых баб рисует! Я так и знала, что ты извращенец какой! — Но это, — Олег видел, как Сережа сжался от ее крика. Казалось, будто он сейчас заплачет. — Это «Венера» Боттичелли. — Нет, он еще врет и отпирается! — продолжала орать женщина, сминая лист в ладони. — «Батичели», ишь ты! Ты где такое слово-то выдумал? «Батичели»… Хреначели! Два тебе, Разумовский!       Волкова буквально оглушил смех одноклассников вокруг. Словно стая гиен, они заливисто хохотали вокруг, пока бедный Сережа зажимал ладонями уши, закрывал глаза, закусывал губы, пытаясь подавить слезы, силой воли сдержать их внутри. Если он еще и заплачет здесь, то над ним будут смеяться еще сильнее. Но вскоре этот смех стал совсем невыносим. Разумовский схватил рюкзак и выбежал из класса вон, глотая слезы. Даже в его слишком большом для него свитере было видно, как трясутся его плечи.       Олег сжал ладони в кулаки. Ногти больно впились в кожу, оставляя красные следы-полумесяцы. Гнев тягучей горячей волной захлестывал его. Как они смеют? Как. Они. Смеют?!       Как можно смеяться над человеком из-за такого пустяка? Когда он ни в чем не виноват? Как можно издеваться над тем, что ему нравится?       Третьим ярким воспоминанием Олега была боль. Боль разбитых костяшек на руках. Олег помнил, с какой силой он врезал по лицу лидеру местной компании хулиганов. Он застал их в дальнем крыле детдома. Злые, дикие, жестокие, они окружили Сережу, сжавшегося перед ними на полу. Видимо, они проследили за ним и поняли, что он сюда постоянно ходил, чтобы читать в одиночестве. Там, где нет гулкого шума, издевательств и насмешек.       Всего их было трое. Главный и два его подпевалы. Губа Разумовского была разбита, а на щеках дорожки слез поблескивали в тусклом свете, падающем из запыленного окна в деревянной раме, покрытой облезшей белой краской. Книга, которую он читал ранее, валялась рядом на полу обложкой вверх. Некоторые страницы, не выдержавшие неаккуратного обращения, разлетелись по грязному полу коридора. Один из мальчишек схватил Сережу за ворот свитера, растягивая мягкую ткань, трещавшую от напряжения. — Эй, вы! — крикнул Олег. — Отпустите его.       Лидер, блондинистый пацан лет четырнадцати с носом-картошкой и выбитым передним зубом, повернул голову на крик, неприятно ухмыляясь. — О, вы посмотрите-ка. Рыжая принцесска нашла себе защитничка, — он отпустил Сережу, не понимающего, почему его вдруг оставили в покое, и, потирая руки, шмыгнув носом, шагнул к Олегу. — Проваливай отсюда, мелочь. А не то будет больно.       Олег не помнил, что было дальше. Вроде, он замахнулся и со всей силы впечатал кулак в нос своего противника. Он помнит хруст, кровь, хлынувшую из носа. Помнит, как следующий удар он направил в скулу хулигана. Помнит, как они обменялись еще ударами, как болело ребро у него потом, как разливался лиловый кровоподтек по бледной коже. А после… А после ничего. Только убегающую компанию, сыплющую проклятиями, что не оставят все так. И Сережу, который удивленно смотрел на него, не веря, что за него кто-то заступился. Олег протянул руку, помогая встать. — Ты как? — спросил он, отводя взгляд и потирая кожу под глазом. Больно. Завтра на пол лица расползется синяк. — Не нужно было, — прошептал Сережа, опустив взгляд в пол. — Почему? — Они бы поиздевались надо мной и отпустили, — Разумовский закусил губу, виновато взглянув на Олега. Радужка блеснула морской синевой. — А теперь они и от тебя не отстанут, и ко мне еще больше приставать начнут. Чтобы отомстить. — А я и в следующий раз защищу тебя, — Олег улыбнулся и протянул руку мальчику напротив. — Я Олег. Олег Волков. Давай дружить?       Сережа долго стоял, смотря на ладонь, протянутую к нему. Олег навсегда запомнил это нерешительное выражение лица, растрепанные рыжие волосы, что в тусклом свете коридора казались еще ярче, разбитую губу, растянутый фиолетовый свитер с совятами, испачканный в пыли, и холодные пальцы, которые наконец-то коснулись его руки, мягко и неловко отвечая на рукопожатие. — Сережа. Разумовский. Я рад стать твоим другом, — тонкие губы впервые тронула улыбка.       А дальше воспоминания смешивались. Проносились разноцветным вихрем в глубинах сознания. Соединялись, переплетались. Разлетались обрывками цветным фотографий. Грели сердце и душу, иногда царапая острыми когтями, оплетая черными нитями, заволакивая тенью вороньих перьев и горящих глаз.       Вот они сидят на полу комнаты и делают вместе проект в школу. Сережа что-то старательно выводит карандашом на ватмане, Олег листает книгу в поиске информации. Потертый ковер местами испачкан в гуаши, усыпан стружкой от цветных карандашей. У обоих болят колени от ползания по полу, сводит спину и плечи от усталости.       А вот они бегут по улице. Им уже давно не десять лет. Все вокруг залито теплым весенним солнцем, а в воздухе разливается удушающий аромат черемухи. На Сереже яркая рубашка, потрепанные кеды с разными шнурками и какие-то разноцветные самодельные или купленные на барахолке браслеты на запястьях. В кармане своих рваных чёрных джинсов Олег находит мелочь — последние деньги, что у них есть. Они их не сохраняют, нет. Бегут покупать самое дешевое мороженое в ларьке. Они еще не знают, что денег хватит только на одно, и его Олег отдаст Сереже, откусив лишь раз.       А через некоторое время пойдет дождь. Смочит пыль на дорогах. И Олег с Сережей пойдут бегать под крупными водяными каплями, прыгать по лужам, держаться за руки, слушать раскаты грома. И танцевать, танцевать, танцевать, наплевав на людей, мурлыча под нос их любимую песню. А вокруг пахнет сырой пылью, свежестью и грозой.       После дождя Сережа заболеет. Олег таскает ему чай с вареньем, что незаметно крадёт прям из-под носа тети Наташи, поварихи в детдоме. Олег укрывает его одеялом, несмотря на протесты, напоминает про таблетки, держит за руку, когда Сережу снова мучают кошмары под влиянием высокой температуры.       Когда Сережа выздоровеет, они снова смогут обниматься. Подолгу. Закрываясь в их комнате. Хлипкая деревянная дверь тогда казалась им безопаснее любой крепости.       Закатное солнце светит в окно, окрашивая комнату в медь и золото. Олег и Сережа сидят на кровати спиной к спине. Разумовский обхватил колени руками. Рыжие волосы рассыпались по плечам, а взгляд задумчиво направлен куда-то вдаль. На Олеге его любимая футболка с надписью «Ария», джинсы порваны на коленях. Серебряная подвеска поблескивает в лучах заходящего солнца. Черная подводка глаз, черные ногти, черная гитара в руках, пестрящая яркими наклейками. Волков молчит. Ему не нужны слова, когда спина чувствует родное тепло.       Прикосновения успокаивают. Олег помнит всепоглощающую злобу, пожаром полыхавшую внутри него, гнев, жестокость. Он помнит разбитые костяшки пальцев, сломанные конечности. Синяки на ребрах и скулах, кровь из сломанного носа. Помнит, как зверел, когда его выводили из себя, как улыбался дикой улыбкой раненного животного. Что людей, которых во время драки отправил на больничную койку, было почти не сосчитать.       Олег чувствовал себя побитой собакой, когда возвращался вечером в комнату в детдоме. Весь в крови, царапинах и грязи. Синяки ныли, порезы жглись. Но Волков был готов второй раз терпеть эту боль, чтобы почувствовать прикосновение мягких рук, обрабатывающих последствия побоев, клеящих пластырь на нос. Он был готов даже принять то, что пластырь был розовый и в горошек, но не потому, что только такой остался в упаковке, а просто потому, что именно Сережа ему его приклеил.       Пальцы тихонько перебирают струны. Слабый голос плывет в воздухе, дрожит. Олег не умеет петь. Но слова все равно вырываются из груди хриплым шепотом, птицей, вырвавшейся из клетки. — От края до края небо в огне сгорает, — Олег прикрыл глаза. Пальцы ударяют по струнам. — И в нем исчезают все надежды и мечты…

***

      Рассвет красит серое небо разводами цвета спелых яблок. Олег лежит животом на коленях Сережи, перебирающего его волосы кончиками пальцев. Где-то в соседней комнате сопит уставшая Лера, на полу раскидана одежда. Маска чумного доктора, заляпанная засохшей кровью, заброшена куда-то под кровать.       Олег не спал. Но сил глаза открыть не было. Бинт, через который уже начала просачиваться кровь, туго сдавливал грудь, скрывал шрам, крестом перечеркнувший татуировку в виде волка. Такой же шрам был и у Разумовского.       Еще и пары часов не прошло с того момента, как Сережа трясущимися от паники руками пытался перевязать рану, пытался влажной тряпкой стереть запекшуюся кровь с кожи, покрытой шрамами и кровоподтеками. Разумовский то отгонял Леру, пытающуюся взять дело в свои руки, то в истерике бросался к ней со словами «Лерочка, ему стало хуже, помоги». Голос давно был сорван, уверенности в глазах не было. Один всепоглощающий страх. А с сухих искусанных губ, словно мантра, срывалось одно лишь слово. «Прости».       Сколько раз он уже слышал это «прости» от Сережи?       Где-то за окном каркнула ворона, с шумом взлетев с пластикового отлива за окном. Они оба молчали. Лишь тонкие пальцы проскальзывали сквозь темные жесткие волосы. Только хриплое дыхание Олега нарушало молчание.       Вдруг тишину прорезал тихий голос Сережи. Он не умел петь, но его голос, хриплый, срывающийся, не попадающий в ноты и мотив, проникал в самое сердце Олега, оседал на душе, утешая, залечивая раны, согревая. — Подставлю ладони, их болью своей наполни, наполни печалью, страхом гулкой темноты, — голос дрожал. Сережа почти шептал песню, любимую песню Волкова.       Олег вздохнул и придвинулся ближе, обхватывая руками Разумовского за пояс, утыкаясь лицом в живот. Холодные пальцы перешли на шею, плечи, легонько поглаживая горячую кожу, успокаивая. — Засыпай, на руках у меня засыпай, — мягкий голос обволакивал Олега. Уничтожал липкий черный страх в груди, боль и злобу, огнем горевшую в сердце.       Волкову не нужны были слова признания, выражения чувств. Им обоим они не были нужны. Никто из них не произносил эти слова вслух. Это было понятно интуитивно. Слова все никак не слетали с губ, оседали сладковато-горьким привкусом на языке, чувствовались в каждом касании, мимолётном взгляде. Они поняли еще много лет назад. Они нужны друг другу. Как воздух. Как половинка души. — Далеко, там, где неба кончается край, ты найдешь потерянный рай…       Олегу не нужно было искать свой потерянный рай, ведь он нашел его еще в десять лет. Олег Волков — не добряк. Он жестокий человек, готовый пожертвовать многими жизнями ради достижения своей цели. Он безумен, груб и дик. Бывший военный, наемник и террорист, он не может быть другим. Но кто сейчас видит его улыбку, когда он сильнее сжимает руки на талии Разумовского, со щеки которого сбегает одинокая слеза? Только этот рыжий мужчина держит его на плаву, оставляет в сознании, не позволяет свергнуться в пучину ненависти к себе и к другим. Только ему он предан. По-собачьему предан. Он приползет даже при смерти, потому что не может иначе. Он может только дарить взамен тепло, поддержку и заботу. Только ему. И никому больше. — Прощаю, Сережа, — тихий, словно шелест сухой травы, словно хруст осенних листьев, голос. — Давно уже простил.