Сиреневый платок

      «Нет! Только не душная тошнотная реальность! Я не хочу просыпаться!» — Аиша пыталась ухватиться за рваные лоскутки сна, но его декорации таяли, меняя образы прекрасного прошлого на незавидное настоящее. Электронные часы подмигивали в темноте угловатыми строгими цифрами, показывая без четверти два часа ночи. Женщина глядела в чёрный потолок своей скромной алжирской квартиры и мечтала вернуться лет на тридцать пять назад. Туда, где казалось, что весь мир тебя любит и готов обнять; а самая большая в жизни беда — это жара на улице, попавший в глаза песок, и когда младшие братья без спроса трогают твои игрушки…       Аиша снова видела во сне родной бедуинский шатёр с узором зелёно-коричневых ромбиков, который отец иногда ставил во дворе. А как нравилось ей коротать там ночи с папой за разговорами, пока матушка с братьями видят десятый сон, ночуя в доме! Пить чай, нагретый прямо на костре, и радоваться — что мать не знает о том, как она полуночничает. До чего же больно впился в память образ молодого отца! Его бесконечно добрые чёрные глаза и светлая чалма, небрежно намотанная на кудрявую голову.       В один из таких вечеров Аиша просила возвести для неё золотой дворец с высокими башнями, чтобы за окнами плыли облака, и можно было чувствовать себя настоящей принцессой. И искренне не понимала: почему их семья живёт хоть и в просторном, но обычном доме, когда им принадлежит целая страна? — Излишества развращают душу и ослабляют иман¹. — снисходительно ответил Муаммар, одарив дочку обаятельной тёплой улыбкой. И Аиша верила: именно такие улыбки были у пророка и его сподвижников, — Не для того мы свергали Идриса², чтобы я занял его место и стал новым королём. А если бы у меня был дворец из золота, я приказал бы его разобрать. А на вырученные деньги построил бы новые больницы, и увеличил площадь плодородных полей, чтобы наш народ и его соседи забыли что такое болезни и голод. Разве смогла бы ты спокойно сидеть среди золота зная, что твоим братьям и сестрам по вере нечего есть?       Конечно, став взрослой, Аиша наверстала упущенные детские мечты о роскоши, но в тот момент она лишь резко помотала головой. Стыдливо потупила взгляд, опустив голову, и упёрлась подбородком в замочек молнии наглухо застёгнутой курточки. Отец пригладил её растрёпанные тёмные волосы, и продолжил рассказывать: — Если долго не прислушиваться к себе, то можно упустить момент, когда душа начинает черстветь и портиться. У шайтана много ловушек, но одна из главных — это суета. Она заставляет человека в упор не видеть важное, и зацикливаться на непотребствах. Аллах дал человеку разум, чтобы тот мог эти капканы распознать и вовремя от них отстраниться. Но человек избрал иной путь, и цивилизация движется к гибели… Человеку для счастья изначально всё дано. Но он ищет не там, заменяя искусственным всё настоящее. Газовые плиты и электрообогреватели вместо живой материи огня, из которой Аллах создал джиннов; мертвенно-серая корка асфальта, под которой задыхается земля; и массивы городов — языческие каменные гробницы, в которых люди заживо себя хоронят. Когда человек разрывает связь с природой, то из его жизни испаряется счастье. Сердце теряет способность отличать добро от зла, а разум больше не отделяет чистоту от грязи. Это подобно медленной смерти. Сначала истощаются силы духовные, а после — не хватает энергии и на повседневную жизнь. Многие мертвецы в своих могилах живее, чем такие вот люди…»       — «Она ещё маленькая. Не понимает.» — говорила порой мать, в очередной раз застав за такими разговорами мужа и дочку. Но Аиша всё понимала. Детские сердца ещё острее чувствуют фальшь этого мира, даже если пока не увидели всю его грязь. И девочка переставала мечтать о жизни принцессы в золотой башне. Теперь Аише хотелось скорее вырасти, чтобы покинуть Триполи и уйти вместе с бедуинами подальше в пустыню. Туда, где духовная чистота окружает тебя повсюду, где люди любят друг друга, и нет преград между сердцем человека и волей небес…       Рай находится под ногами матери. И маленькая Аиша ругала себя за то, что больше любит папу, нежели мать. Да и отец, похоже, обожал её сильней, чем остальных детишек; ведь именно она была больше всех на него похожа. К тому же, являлась единственной дочерью среди толпы сынишек. Единственной, пока однажды всё не изменилось…       Аиша вспомнила свою детскую ревность в день, когда в доме появилась ещё одна девочка — приёмная сиротка, которую родители, вдобавок, подселили в комнату именно к ней. «Прошло столько лет, а мне всё ещё стыдно. Как можно было отнестись так к сироте?» Тогда Аише казалось несправедливым, что её кровать передвинули к противоположной стене, а на прежнее место поставили манеж для маленькой Ханы. Но прошло всего несколько недель, и Аиша новую сестрёнку очень полюбила. И кто же знал, что эта крошка отплатит ей спасением жизни? Взрыв американской бомбы обрушил на кроватку Ханы половину потолка. Аиша помнила, как стояла ни живая ни мёртвая, глядя как работники спасательной службы под вспышки фотокамер достают из-под обломков крошечное окровавленное бездыханное тельце, перепачканное в пыли. Рядом сновали шустрые фельдшеры скорой помощи. Что-то записывали, глядя на Хану, и перевязывали раны выжившим мальчикам, которых всего лишь посекло осколками оконного стекла.       Той злосчастной ночью предутренний азан³ немного привёл Аишу в чувства. Но траур — не причина, чтобы молитву пропускать. Аише не хотелось верить в разрушения. Поэтому она представляла, что дома просто идёт ремонт; а под молитвенным ковриком ощущаются коленками не мелкие крошки рухнувшего потолка, а обычный строительный мусор. Сиреневый платок сполз с её жёстких шелковистых волос после поясного поклона, но Аиша его тут же поправила, чтобы молитва была ей зачтена…       Женщина отбросила воспоминания прочь, и встала с кровати. Зажгла тусклую лампу настенного бра, и достала из шкафа тот самый сиреневый платочек. Он связывал её с прошлым. Аиша даже никогда не закалывала его швейными булавками, ибо прокалывать ткань этого платка — всё равно, что загонять иголки себе в сердце. Эту вещицу подарил ей отец, когда она стала совершеннолетней с точки зрения ислама. Привычным лёгким движением Аиша накинула платочек на голову, и взяла в руки Коран. Картонная закладка неизменно лежала меж страницами суры Йасин, которую часто читают за души усопших. Аиша молилась всем сердцем, не замечая, как сбегают вниз слёзы по её загорелым щекам. Закончив, она немного помолчала. А после — завернула священную книгу в свой любимый платок, и включила компьютер. Системный блок загудел как трактор, словно молил о чистке своего нутра.       Аиша зашла на Ютуб, желая послушать одну бьюти-блогершу из Катара, но сайт предложил ей кое-что поинтереснее. Это было интервью её отца две тысячи одиннадцатого года, переведённое недавно на французский язык.       «В Сомали и Нигерии похожая ситуация. Террористические группировки головорезов пытаются захватить там власть. Но Западные политики поддерживают правительство Сомали и Нигерии в борьбе с исламскими радикалами. Почему же в Ливии они заступаются за террористов, а не за легитимную власть? Если уйду я, сюда придёт Аль-Каида⁴. Неужели мир этого не видит?» — Всё они видели и понимали. — горько прошептала Аиша, поставив видео на «стоп», — Но какое им до этого дело?       «Если государственность Ливии падёт — в Европу хлынет неконтролируемый поток беженцев со всего севера Африки. Повысится уровень преступности и участятся теракты. Западным странам это должно быть совершенно невыгодно.» — Наивность… Вот то, что тебя погубило… Наивность и благородство. — Аиша говорила с отцом, как будто бы он её слышит, — Это для тебя народ что-то значил. Это ты называл ливийцев своими детьми, и считал собственным долгом о них заботиться. Для западных политиков население их стран — пустое место. Какое им дело до увеличения преступности, если у их домов пуленепробиваемые двери, и по периметру выставлена охрана? Ради собственного обогащения они кладут на плаху не только чужие народы, но и свои… А, ведь, ты мог спасти себя. Сколько раз поступали предложения уехать? Но ты твердил, что покинуть Родину в такое время — верх позора. Собирался умереть на земле наших предков с оружием в руках, как мученик. И своё обещание сдержал. — Аиша щёлкнула беспроводной чёрной мышью, и развернула комментарии, большинство из которых были на английском и французском языках. * Этот полковник Каддафи, что, ясновидящий? Смотрите, как сбывается всё в точности, как он сказал! И о беженцах, и про пандемию: «Они сами будут создавать вирусы и продавать вам противоядия. Потом будут делать вид, что им требуется время на поиск решения, тогда как оно уже будет у них».

— Ты тупой! Он говорил о вирусе H1N1. И это не пророчества, а дальновидность и элементарные логические выводы!

* Я христианин, но всегда молюсь за душу этого доброго мусульманина! * Он умер как Иисус. * Новый Салах ад-Дин⁵! Второй Омар Мухтар⁶! Лев пустыни! * Таких политиков больше не будет лет тысячу! Я атеист, но когда уходят подобные личности, то очень хочется, чтоб рай существовал. * Муаммар — святой! Когда-нибудь его таковым официально признают!

— Ты скажи семьям повешенных оппозиционеров о том, что он был святым! И родственникам людей, пострадавших в терактах. Так ему и надо!

* «Пусть будут прокляты те, кто убили его так жестоко! Не будет им прощения за это никогда!»       Пролистав несколько страниц комментариев, Аиша наткнулась на враждебные слова лишь дважды. Но они растворялись в океане доброты и всеобщего сочувствия. Тысячи людей по всему миру разделяют её боль даже спустя десять лет. — Сколько угодно злорадствуйте, недалёкие твари! У вас никогда не будет настолько красивой души, как у моего отца!       «Ну, почему мы начинаем по-настоящему ценить родителей, только когда над ними читают джаназу⁷? Да и молитву над его телом вообще произнесли?» Аиша смирилась с тем, что не знает где могила отца. Никто не знает, кроме того, кто хоронил. «Но, так даже лучше… Не потревожат, да не осквернят. И пусть я лишена чести читать Коран у его надгробия, я буду возносить молитвы дома. И пусть всегда примет их милосердный Аллах!»