"Забери меня"

      Входящий сигнал сообщения застал Кагеяму, когда он уже собирался укладываться спать. Он отставил в сторону стакан с водой, снял телефон с зарядки, разблокировал и присел на кровать, потому что ноги от прочитанного текста внезапно отказались сотрудничать.       «забери меня»       Ниже адрес. Совсем недалеко, квартала три от съемной квартиры. Номер был незнаком, но содержание… Кагеяма нахмурился, сердце забилось чаще, ладони вмиг вспотели и похолодели.       «забери меня»       Давно. Очень давно он не получал подобного сообщения. Более того, контакт, который мог бы его прислать, последние два года пылился в черном списке, и Кагеяма ни случайно, ни нарочно никогда не просматривал список заблокированных. От греха подальше.       Но сообщение было. Тускнело, по мере отключения экрана, и снова загоралось ярче, стоило провести по сенсору пальцем.       — Да ты, должно быть, издеваешься?       За окном стояла непроглядная темень: район, в который переехал Кагеяма после выпуска из университета, не отличался особой иллюминацией. Но даже с неоновыми вывесками было бы понятно, что дело близится к полуночи.       Сообщение с просьбой и адресом сиротливо висело в пустом окне чата. Кагеяма глянул на подрагивающие руки и стиснул кулаки, давно зная, что это не та просьба, которую он может проигнорировать. Сколько бы времени не прошло. Два года или двадцать лет.       Он с тяжелым вздохом поднялся с постели и начал торопливо одеваться, сообщение пришло почти пять минут назад, и медлить никак нельзя. Ключи от квартиры, ключи от машины, кошелек… Кагеяма постоял у вешалки, и все же снял с крючка теплую ветровку, к ночи в Токио заметно холодало, даром что еще только октябрь.       Небо заволокли тяжелые тучи. Кагеяма выехал с парковки, бросил недовольный взгляд на мокрую проезжую часть и рванул на предельно допустимой скорости по сброшенному адресу. На месте он был уже через десять минут. Рекорд. Даже если учесть, что раньше он просто забирал его с одного этажа общежития на другой, прорываясь сквозь толпы пьянствующих отдыхающих студентов.       Суши-бар с непроизносимым названием сверкал безвкусной вывеской, на которой с перебоем мигала растерзанная креветка вместо восклицательного знака. У входа толпились представительные мужчины, в костюмах и с портфелями. Ни дать ни взять, совет директоров какой-нибудь компании. Они шумно и пьяно обсуждали второй круг и перебирали места для продолжения банкета. Кагеяма хмуро им кивнул, соблюдая вежливость, и вошел внутрь.       В помещении народу было еще больше. Что-то среднее между корпоративной вечеринкой и разнузданной тусовкой съемочной группы порностудии. По углам обжимались какие-то полураздетые парочки, прямо на столе танцевала девица, не особо обремененная нравственным поведением, офисные клерки, налакавшиеся высокоградусной храбрости, весело выкрикивали непристойности.       Кагеяма гадливо поморщился. И как его занесло в эту тусовку? Он внимательно оглядел всех высоких светловолосых очкариков, но ни одного в пределах его видимости не оказалось. Где? Где он может быть? Кагеяма протиснулся между колонной и постанывающей парочкой и попал в дальнюю часть бара. Коридор разветвлялся, в одну сторону служебные помещения, в другую — туалеты. Монетку кидать не пришлось — у мужского туалета стоял рослый голубоглазый гайдзин, и тарабанил по двери кулаком.       — Открывай, сука! — неимоверно каверкая язык, орал он.       Хлипкая дверь вот-вот готова была слететь с петель, но Кагеяма успел раньше. Подкрался к мужчине сзади и, не испытывая никаких угрызений совести, засадил ему коленом между ног. Такие ублюдки и мужчинами то не могут считаться, зачем им причиндалы. Гайдзин придушено пискнул и повалился сначала на колени, а после и набок, баюкая ладонями отбитые яйца.       Кагеяма перешагнул через скулящего мужчину и стукнул костяшками пальцев по двери давно позабытым условным стуком. Прошло долгих две минуты, прежде чем щелкнул замок, и дверь приоткрылась. В проеме никого не оказалось. Кагеяма удивленно пялился в пространство, пока не сообразил опустить взгляд, чтоб успеть заметить, как пропала с ручки двери бледная ладонь.       Он вошел в чистое светлое помещение: три раковины в ряд, три кабинки, три писсуара. Сушилка для рук на стене у самой двери. И Тсукишима Кей, скрючившийся на полу под ней.       — Ты приехал, — неверяще прошептал он, вскидывая голову.       Кагеяму словно обухом топора по голове ударили. Тсукишима выглядел паршиво. Очень-очень паршиво. Ссадина на челюсти, кровь на губах, съехавшие на самый кончик носа очки с треснувшей линзой и огромные зрачки лихорадочно блестящих глаз.       — Какого черта? — Кагеяма присел на корточки, приподнял лицо Тсукишимы за подбородок и всмотрелся в напугавшие его глаза. Взгляд, остекленевший и расфокусированный, смотрел словно бы сквозь него. Одежда в беспорядке, руки — Тсукишима вцепился в его толстовку скрюченными пальцами — заметно дрожали.       — Забери меня отсюда, пожалуйста. — Его лихорадило, жаркий выдох опалил пальцы Кагеямы. Тсукишима облизнул пересохшие губы и вцепился еще сильнее. — Забери. Отсюда.       Кагеяма без разговоров закинул его руку себе на плечо и поднялся, утягивая за собой тяжелое неповоротливое тело. Жар тела Тсукишимы обжигал даже сквозь одежду. Он горел, он горел так сильно, что лицо и шея покрылись испариной, а над верхней губой выступили крошечные капельки пота. Кагеяма готов был сам себя ударить за такое неуместное внимание, но что толку? Он всегда замечал за Тсукишимой самые мелкие детали. Деля с ним одну комнату общежития три года университета и год — крошечную квартирку, просто невозможно было иначе.       Тсукишима споткнулся на пороге, едва не упав, и Кагеяма крепче прижал к себе его неловкое тело. Сейчас точно не место и не время предаваться воспоминаниям о своей прошлой жизни, которую он благополучно вычеркнул вместе с отправленным в черный список номером телефона.       Народу в баре заметно поубавилось. Кагеяма обшарил взглядом свободные сиденья и недовольно нахмурился, в который раз за вечер.       — Где твой плащ?       Тсукишима уставился на него непонимающим взглядом, потом на себя, а после оглядел бар. Похоже, соображал он сейчас совсем слабо. По крайней мере, в неуверенном ответе было больше вопроса, чем утверждения.       — В офисе? Кажется.       — Кажется ему, — выплюнул Кагеяма, совсем не готовый делать Тсукишиме скидку на его неадекватное состояние. — Пить надо меньше.       Со стороны Тсукишимы послышался сдавленный смешок. Кагеяма хотел было уже возмутиться, но Тсукишима снова запнулся, на этот раз для разнообразия о собственную ногу, и крепко обвил его за шею, чтоб удержаться на ногах. Горящее нездоровым румянцем лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Кагеяма и сам сбился с шага, замер, разглядывая. Открывая для себя неожиданные и совсем нежелательные подробности: крошечный порез от бритвы на подбородке, тонкий белесый шрам на виске, в происхождении которого Кагеяма принял косвенное участие, погнутая дужка очков, от чего те сидели на носу немного криво, сбивая и так неважное зрение. Тсукишима облизнул губы, растревожив ранку, и неожиданно прижался ближе, утыкаясь носом в ухо.       — Кагеяма, — тягуче произнес он, потерся щекой о щеку, вжался грудью в грудь, пальцы легко пробежались по загривку, вызывая позабытые мурашки. — Поехали домой.       Кто бы знал, каких трудов стоило Кагеяме не оттолкнуть от себя в сторону барных стульев похабно прижимающегося пьяного идиота.       — Прекрати! — зашипел он, схватил Тсукишиму за воротник и встряхнул несколько раз. — Ты что творишь?       Несмотря на габариты, Тсукишима болтался в его руках как тряпичный. Руки безвольно сползли вдоль тела, расфокусированный взгляд с черными голодными провалами зрачков шарил по пространству, не задерживаясь ни на чем, а если бы Кагеяма вздумал разжать хватку, то слабые дрожащие ноги тут же отказались бы держать хозяина в вертикальном положении.       Так и не добившись от него внятного ответа, Кагеяма вновь поволок Тсукишиму на выход, только теперь придерживал за локоть, встряска сделала свое дело, вернув ему хотя бы подобие контроля над телом. Толпа перед баром еще не поредела, спор уже велся на повышенных тонах, но выигрывали те, кто выглядел респектабельнее оппонентов.       — Хей, Тсукишима-кун, — заметил их один из самых взрослых мужчин. С сединой в висках и сухим сморщенным лицом. — Оставайся, выпьем еще!       Тсукишима отклеился от Кагеямы, его даже хватило на короткий глубокий поклон, за время которого с Кагеямы семь потов сошло в ожидании падения. Но Тсукишима выпрямился, выдавил из себя — удивительно! — короткую улыбку и ответил:       — Простите, директор. Мне уже пора. Хорошего вам вечера.       Разочарованный гул Кагеяма решил игнорировать. Он развернул Тсукишиму за плечо к себе и ядовито процедил:       — Так ты все-таки в себе?       Но услышать в ответ оправданий не успел.       — Постой, Кей.       Кагеяму аж передернуло от неформального обращения. Тсукишиму за руку схватил невысокий брюнет, с капелькой наушника в ухе. Тонкое строгое лицо, холодные льдисто-голубые глаза. Он требовательно посмотрел на Тсукишиму, да так, будто это они были ниже ростом, а не он.       — Уэно-сан. — Тсукишима снова выпрямился, как при разговоре со стариком, даже умудрился одернуть рукава пиджака.       — Получилось?       — Д-да, — он прочистил горло, слегка пошатнулся, цепляясь за плечо Кагеямы, и кивнул, едва не потеряв равновесие от резкого движения. — Получилось. Утром… утром скину на почту.       — Отлично, — лед в глазах слегка подтаял, в голосе прозвучало одобрение и признательность. — Ты нормально доберешься?       — Я довезу, — вмешался Кагеяма, не в силах терпеть этот унизительный для него обмен любезностями.       Коротышка перевел взгляд на него, словно только заметил, и в глаза вернулось холодное отстраненное выражение.       — Будьте осторожны по дороге, — сказал он тоном настолько безразличным, что если бы на них сейчас рухнул метеорит, он бы только плечами пожал и отправился по своим делам.       Кагеяма скрипнул зубами, но поблагодарил и, подхватив Тсукишиму под руку, поволок его, тут же растерявшего всю свою выдержку, к машине. Усадил на пассажирское сидение, сам сел за руль и завел машину. Тсукишима растекся по сиденью, упершись коленями в переднюю панель, его била крупная дрожь, а голова перекатывалась по подголовнику, словно ему было больно в любом положении. Кагеяма схватил с заднего сидения ветровку и бросил в Тсукишиму:       — Накинь, не лето.       Тсукишима безропотно подчинился, и это пугало намного сильнее всего произошедшего за вечер. Он неровными неловкими движениями накинул на плечи ветровку, сжал пальцами полы и запахнулся, зарываясь носом в воротник.       — Где ты живешь?       В ответ — молчание. Кагеяма стиснул пальцы на плече и тряхнул. Тсукишима безвольно откинул голову, посмотрел на него бессмысленным взглядом из-под прикрытых век.       — Куда тебя отвезти?       — Домой, — выдохнул он и прикрыл глаза.       Зло выругавшись, Кагеяма тронулся с места. Затихший было дождь зарядил с новой силой, заливая лобовое стекло непрекращающимся потоком. Рядом тяжело дышал и постанывал Тсукишима. Осознание этого никак не укладывалось у него в голове. Тсукишима. Тсукишима Кей. Тут, рядом, только руку протяни. Тсукишима, которого он не видел два года. Который за неделю до выпуска из университета оборвал все контакты и исчез из жизни Кагеямы, как призрак. Будто они не делили на двоих комнату в общежитии первые три года. Будто не снимали квартиру весь выпускной курс. Будто не встречались совсем.       Светофор вспыхнул красным, заставив втопить педаль тормоза в пол. Кагеяма и сам тяжело дышал от свалившегося вдруг осознания. Он покосился на пассажирское сидение: от резкого движения, голова Тсукишимы дернулась, и тут же откинулась назад, рот приоткрылся. Красная корочка запекшейся крови охватывала-обнимала нижнюю губу, притягивала взгляд. Кагеяма не отдавая себе отчета, протянул руку, почти касаясь ее, сам не понимая, с какой целью.       Но громкий звук клаксона стоящей позади машины тут же выбил всю дурь из головы. Кагеяма зло саданул по рулю и тронулся с места, уже без приключений добираясь до парковки.       Трудности начались после. Тсукишима наотрез отказывался просыпаться, то ли разморенный в тепле машины, то ли сдавшийся под напором выпитого алкоголя. Нужно было опустить стекло, пока ехали, подумалось Кагеяме, но он тут же отмел эту мысль, как нецелесообразную: из-за разбушевавшейся стихии десять минут езды с опущенным стеклом грозили серьезным подтоплением салона.       Пришлось снова взваливать на плечи почти бессознательное тело, тащить до лифта, а после — до своей квартиры. Кагеяма смог с облегчением выдохнуть только когда сгрузил Тсукишиму на порог гэнкана и рухнул туда сам. Из горла рвался надсадный хрип. Тсукишима был далеко не хрупкой феечкой, и тащить его по парковке, а потом и по коридорам этажа было ничуть не легче, чем мешки с рисом.       Кагеяма не поднимаясь, стащил кроссовки и вытер пот со лба. Тсукишима, ничуть не сонный, а от этого еще более раздражающий, смотрел на него, тянул губы в пьяной сумасшедшей улыбке и даже не думал шевелиться. Только лизнул кончиком языка раненную губу. В полумраке прихожей влажный язык мелькнул капелькой блика и пропал. Кагеяма понял, что не дышит.       — Прекрати, — выпалил он, чувствуя, как лицо против воли затопило удушливым жаром.       Тсукишима прищурился, к губам приклеилась эта ненормальная улыбка. Он неуклюже перевернулся, встав на четвереньки, лицо оказалось прямо напротив Кагеямы.       — Не прекращу.       Голос срывался и дрожал, гласные тянулись, вязли на языке. Кагеяма чувствовал, как обволакивают интонации в тишине комнаты, обвивают змеями. Словно колесо времени крутанули и швырнули его в прошлое, в те далекие времена, когда они с Тсукишимой снимали на двоих крошечную квартирку на шесть татами в многоквартирном комплексе. Подвыпивший Тсукишима точно так же шептал и ластился к нему, совсем не похожий на себя трезвого — строгого и ироничного. Кагеяма берег эти воспоминания еще в те времена, когда они встречались, потому что напоить Тсукишиму было поистине невыполнимой миссией. И справлялись с этим разве что будущие выпускники-семпаи, против которых яд Тсукишимы не действовал в виду слишком большой разницы в возрасте. «Не та весовая категория» — цедил сквозь зубы пьяный Тсукишима и терся щекой о щеку, забираясь проворными пальцами за резинку штанов.       Прямо как сейчас, только пальцы растеряли всю проворность, были неловкими, деревянными, и никак не могли справиться с простым узлом на завязках. Тсукишима дышал в щеку, тяжело, сипло, то и дело облизывался, задевая кончиком языка челюсть Кагеямы. Чертыхался. Нетерпеливо, зло и пьяно.       Кагеяма обескураженный нахлынувшими воспоминаниями, разочарованный, раздраженный, легко отстранил от себя неуклюжие руки, поднялся, наступая на обувь, и зло выплюнул:       — Разувайся. Уложу тебя спать, а утром выгоню. И какого черта ты свалился на мою голову, век бы тебя не видеть… — последнее он прошептал под нос, совсем не уверенный, что хотел бы донести реплику до адресата.       Тсукишима запрокинул голову, так же как и Кагеяма спихнул ботинки без помощи рук и попытался встать. Пришлось помогать, а после и вовсе волоком тащить до разобранной кровати. Слишком узкой для двоих, и широкой — для одного. Кагеяма сам не знал, чем руководствовался, когда выбирал этот ночной кошмар компромиссиста. В каком задрипанном учебнике английского он вычитал это слово — Кагеяма не знал тоже. Тсукишима может быть и исправил бы, но Тсукишимы в его жизни не было два года, а тот, что все-таки появился — мало походил на адекватного уравновешенного и сознательного человека, озабоченного лингвистически верным словообразованием.       Он сейчас походил больше на просто озабоченного. Раскинулся на кровати, блестя темными черешнями глаз, даже светлого ободка радужки не было видно, и раздвинул ноги в узких брюках с издевательски острыми стрелками. Тронь — порежешься. Как и весь Тсукишима.       Кагеяма присел на краешек, за грудки приподнял его, приваливая к себе, и начал методично, не задумываясь ни на секунду, стаскивать пиджак. Тсукишима дышал в шею, горячо и влажно, облизывал пересохшие губы, задевая кожу, гонял мурашек, вызывая дрожь и болезненно-сладкое томление в груди. Кагеяме это сейчас ну совсем не было нужно. Он стянул пиджак, бросил на пол, отстранил от себя Тсукишиму, заставляя сесть прямо.       Пуговицы на рубашке, мелкие и вредные, выскальзывали из дрожащих пальцев. Кагеяма не знал, чего в нем было больше: злости, раздражения, или накрывшего девятым валом возбуждения. Потому что каждый момент, каждое движение кидало его в прошлое, где не раз и не два повторялись похожие кадры, как кинофильм: покадрово, секунда за секундой, растянувшиеся в вечность.       Полы рубашки разошлись. Тсукишима закинул руки ему на шею, выдохнул в губы банальное и пошлое:       — Хочу тебя.       И поцеловал.       Кагеяма не реагировал. Шок был настолько велик, что чувствовал он себя каменным истуканом, к которому обманутые паломники прижимаются мягкими холодными губами, трогают дрожащими пальцами, шепчут в твердое глухое к мольбам нутро молитвы и желания. Тсукишима схватил его руку, провел по обнаженной груди, холодную и безвольную, от ключиц вниз по ребрам, к мягкому животу, до самого низа, пока не прижал к паху, твердому, возбужденному, жаждущему внимания.       Только тогда Кагеяма нашел силы прийти в себя. Он дернулся в чужих руках, отшатнулся, оттолкнул несопротивляющееся тело на кровать, а сам вскочил, тяжело заполошно дыша. Воздуха не хватало. В отсыревшей остывшей по октябрю квартире не было и глотка не отравленного свежего воздуха. Тсукишима заполнил собой все — ядовитой, кривой улыбкой, пьяными черными глазами, раскинутой позой. Полы рубашки складками сползли по бокам, рукава задрались, открывая по-птичьи тонкие предплечья с набухшими узлами бледных вен.       Он исхудал, отстраненно мелькнуло в мыслях, исхудал за два года разлуки, осунулся, отощал, и еще сотни синонимов к паршивому состоянию прежде цветущего тела. Длинного, складного, с сильными ногами, прорисованными мышцами, и совсем не впалыми щеками. Сердце сжалось от щемящей жалости, которую Кагеяма всеми силами пытался подавить. Это решение Тсукишимы — разойтись. Это он исчез со всех радаров за неделю до выпуска, лишив их обоих права на объяснение. Это его вина, не Кагеямы.       Так почему именно Кагеяме сейчас было настолько паршиво?       Тсукишима следил за ним взглядом, все еще пьяным, расфокусированным, в криво сидящих очках, с провалами зрачков, такими бездонными, что можно утонуть. И Кагеяма понимал, ему остался лишь шаг, один шаг, чтоб нырнуть следом. Тсукишима дернул на себе ремень, спихнул к ногам брюки с бельем и распахнул объятия.       И Кагеяма нырнул. А что еще ему оставалось делать? Не прятаться же в ванной, пережидая всплеск активности либидо парня, который когда-то давно был его. Нырнул в это безумие с головой, пускай на одну ночь, пускай оно никогда не повторится. Но здесь и сейчас именно Тсукишима плавился под его руками, именно его губы раскрывались навстречу поцелуям, требуя еще и еще. Ненасытные, жадные.       По спине зашарили руки, неловкие, дрожащие, будто в припадке, задрали футболку до самого подбородка, провели по обнаженной груди, задели соски, вызывая дрожь сладкую, неконтролируемую. Желанную. Кагеяма целовал упоенно, не отрываясь на вдохи, не считая секунды до рассвета, до того момента, когда Тсукишима протрезвеет и уйдет от него в очередной раз. Опять. Снова.       К черту.       Кагеяма скинул с себя футболку, штаны, забрался на худые холодные бедра. К черту то, что будет завтра. Здесь и сейчас Тсукишима полностью в его руках. Расслабленный, мягкий, податливый Тсукишима. Кей.       — Кей.       Бездонные зрачки чуть сузились, кромка радужки вспыхнула ореховым золотом. Тсукишима открыл рот, глотая потяжелевший воздух, собираясь что-то сказать, но передумал. Или его адекватности не хватило на цельное предложение. Только имя, в губы, шепотом.       — Тобио.       Кагеяма сжал острые плечи до синяков, прильнул к шее, впиваясь зубами в кожу, как доказательство того, что эта ночь у них была. Они были. Пусть их самих нет уже два года, но эта ночь будет. А все проблемы можно решить завтра, на трезвую голову и адекватный взгляд на вещи. Все проблемы для них завтрашних. Какое ему дело до завтрашнего Тобио, ведь правда? Вся боль, разочарование, сожаление будет принадлежать кому-то другому. Ему, но будущему.       Тсукишима жался близко-близко, будто мерз, будто одних горячих жадных ласк ему было недостаточно, чтобы отогреться, чтобы сгореть в лихорадке захлестнувшей с головой страсти. Горячечный жар бара выветрился, оставляя Тсукишиму мерзнуть в его, Кагеямы, объятиях. И Кагеяма дал себе зарок сделать все, чтобы согреть это худое промерзшее до костей тело.       Руки гладили острые углы, мяли мышцы, перекатывали между пальцами соски, такие острые и чувствительные, что Тсукишима только беспомощно ахал от легчайшего прикосновения, откидывал голову, обнажая запятнанную засосами шею, закатывал невменяемые глаза. Стонал. Сладко и тихо. На одной ноте. Словно выл от боли.       Горячий член прижимался к животу. Кагеяма навалился всем весом, притерся, задел своим, словил крупную дрожь, поймал резкий выдох губами, ворвался в рот поцелуем. Ненасытным, желанным, господи, как же давно он этого хотел. Как сильно скучал.       Тсукишима нашарил в нагрудном кармане резинку, сунул Кагеяму в руки, ладонью направил его пальцы вниз, под член, в неожиданно мягкое, уже готовое растянутое нутро. Кагеяма задохнулся от ярости. Чистой и ослепительной. Руки задрожали от злости. Пришлось оторваться и сделать пару глубоких вдохов. Напомнить себе — они давно не пара, у него нет никаких прав на ревность. У него вообще нет никаких прав на Тсукишиму.       Взгляд Тсукишимы — черные дыры на фоне взрывающейся сверхновой — непонимающий и растерянный. Пьяный. Неадекватный настолько, насколько это вообще возможно. Он снова направил пальцы внутрь, зажмурился от вторжения, подбросил бедра, сжался так, что у Кагеямы в голове опустело. Какая уж тут злость и ревность, не кончить бы от одних ощущений шелковистой горячей кожи, дрожи под пальцами, сжимающихся мышц. Жара. Дохнувшего жара от наконец-то согревшегося тела.       Кагеяма раскатал по члену презерватив, аккуратно и сосредоточенно, вымеряя каждое движение, словно боялся ошибиться. И не мудрено, с его-то дрожащими от возбуждения руками. Он перевел взгляд на раскинувшегося под ним Тсукишиму. Кея, мысленно подправил он. Хотя бы про себя, хотя бы эту ночь он сможет так его звать. Кей лежал в складках сбившихся простыней, бледный, почти сливающийся с тканью, порочный. С ходящей ходуном грудью от тяжелого дыхания, с лихорадочными алыми пятнами на скулах, с кляксами засосов и укусов на шее и плечах. Бесполезные метки принадлежности, безымянные и недолговечные. Налитый кровью член блестел каплей смазки. Матовая кожа впитывала, вбирала в себя тусклый свет комнаты, редкие блики фар от мчащихся мимо машин. Разведенные подрагивающие колени, дрожащие пальцы, тянущиеся к нему, к Кагеяме, в немой мольбе.       Кагеяма приставил головку члена к входу и сделал первое движение: сладкое и невыносимое, как глоток воздуха после двухлетнего пребывания на дне, желанное. Кей принял его жадно, сразу и целиком, сжался, стиснул плечи, притиснул к себе, впился укусом в плечо, заглушая вскрик, дернул бедрами. Задрожал.       — Тобио…       Глухо и надтреснуто. Так, что у Кагеямы все внутри перевернулось, от захлестнувшей нежности, от злости, от удовольствия. Тсукишима-мать-твою-Кей, да как же так можно!       Пальцы сжимались на бедрах, дергали-тянули на себя сильно и резко, так, что Кей захлебывался вдохом, обрывая крик. Кагеяма выпрямился, растянул губы в непривычной жесткой улыбке. Скулы сводило, но поделом ему. Жалеть будет потом. А пока только вбиваться сильнее, сжимать крепче, до синяков, до наливающихся красным отметин от ногтей, до хриплого стона и нежного, никому ненужного поцелуя в острое колено.       Мышцы хаотично сжимались, член ныл, налитый до краев вот-вот готовым излиться удовольствием, бедра задеревенели от однообразного движения, но Кагеяма не прерывался. Не тогда, когда Кей закусывал костяшки пальцев, давился слюной и мольбами, ласкал сам себя, в попытке нагнать вихрем закручивающееся удовольствие. Сжимал так больно и сладко, выл, оставляя отпечатки зубов на пальцах. Закатывал свои невозможные провалы глаз. Перемежал стоны с именем.       Кагеяма опустил ноги, подхватил Кея под поясницу, выпрямился, натягивая на себя рывками, злыми и жесткими, такими правильными сейчас. Кей подтверждал это сменившейся тональностью стонов, захрипел, забился в руках, сжимая в кулаке член, ни разу не попадая в ритм. Дрожь сотрясала его за дрожью, ноги свело сладкой судорогой, пальцы поджались, на живот плеснуло густым и горчим. Кей почти стек по рукам обратно на простыни, пьяный и обессиленный. Кагеяме на секунду даже стало его жаль. Он навалился сильнее, уперся локтями по обе стороны от головы, зарылся носом в влажные светлые пряди на виске, у самого шрама. Дышал. Дышал прокуренным барным запахом, крепким алкоголем, потом Кея, вкусом его тела.       — Люблю тебя, — шепот обласкал слух, пролился сладостной музыкой, лживой и фальшивой, как и весь Кей: от ядовитого языка, до птичьих запястий.       Но этого хватило, чтоб возбуждение и без того невыносимое, достигло своего пика. Кагеяма не рискнул открывать рот, стиснул зубами ребро ладони, простонал неразборчиво ответное признание, от которого бы отрекся даже под присягой. Кончил, чувствуя, как вскипают в уголках глаз ненужные слезы.       То, что этой ночью ему не сомкнуть глаз, Кагеяма начал подозревать еще с того момента, как получил сообщение. Но вот то, что будет держать худое холодное тело на кафеле ванной, сторясаемое ненормальной дрожью, не мог представить и в страшном сне. Тсукишиму рвало почти всю ночь, и забыться сном он смог лишь под утро, утомленный, опустошенный, с неожиданно трезвыми больными глазами.       Кофеварка пискнула, вырывая Кагеяму из воспоминаний о бессонной ночи. Ей вторил сигнал будильника на телефоне Тсукишимы. Пришлось доставать две кружки и готовить: себе — кофе с молоком, Тсукишиме — молоко с кофе. Кагеяма со стуком поставил две кружки на барную стойку и сам устроился там же, напряженно наблюдая, как зашевелилось одеяло на кровати, которую с его места было прекрасно видно. Преимущества и недостатки компактных квартир-студий.       Тсукишима вытянул из-под одеяла руку, выключил будильник и сел, слегка пошатываясь. На голове беспорядочное гнездо, глаза закрыты, а вся поза кричит о том, что он совсем не выспался. Неудивительно. Вот Кагеяма не спал совсем. И единственный свой выходной день, похоже, проведет в полусонном бреду, чтоб к понедельнику не сбить треклятый режим.       — Ванная за дверью, — негромко произнес он, заметив, что Тсукишима успел натянуть белье и рубашку.       Тсукишима кивнул, не глядя на него, скрылся за единственной в комнате дверью. Ошибиться было сложно. Вторая пряталась в прихожей и вела только прочь из жизни Кагеямы.       Вернулся он через десять минут, успев по-спартански быстро принять душ, почистить зубы щеткой, которую Кагеяма специально поставил на край раковины.       — Кофе?       Кагеяма предложил из вбитой дедом вежливости. Ни кофе, ни чем бы то ни было другим он Тсукишиму поить не хотел. Достаточно той крови, что он уже успел испить за эту ночь.       Тсукишима мотнул головой, подобрал брюки, оделся и залип в телефон на невыносимо долгие пятнадцать минут.       — Ничего не хочешь сказать? — снова подал голос Кагеяма, когда тот оторвался от телефона, подобрал пиджак и почти дошел до гэнкана.       Тсукишима замер. Напряженная спина, торчащие от сутулости лопатки, скрип зубов. Ничего из этого не говорило о том, что он готов к конструктивной беседе. Но Кагеяму не зря на работе хвалили за бульдожью хватку. Он отставил в сторону кружку, из которой так и не сделал ни единого глотка, и невозмутимо добил:       — И ты вот так уйдешь? После того, что было?       Тсукишима вздрогнул, обернулся, не глядя в глаза, сцепил перед собой пальцы, как когда-то давно, во времена студенчества, когда волновался.       — Я плохо помню, если честно, — хриплый со сна голос царапал воспоминания Кагеямы, то ли раскапывая, то ли погребая их под слоем такой явной и возмутительной лжи.       — А то, что ты мне говорил, тоже не помнишь?       Тонкие пальцы взлетели к переносице. Тсукишима потер глаза под очками и нехотя произнес:       — Я был под наркотой, так что, на твоем месте, я бы не придавал большое значение тому, что говорил этой ночью.       — Под нарко… что, мать твою, ты несешь?       Тсукишима тяжело вздохнул, подошел с видом великомученика, и все же сел за барную стойку, напротив Кагеямы, все так же избегая взгляда. Кагеяма резким движением придвинул к нему кружку. Кофе плеснул за край.       — Кто-то из нашей компании повадился подсыпать сотрудникам наркотики на корпоративах, — делано спокойно, словно обсуждает погоду, заговорил он. — Чтоб потом шантажировать компроматом. И Уэно-сан попросил меня помочь вычислить ублюдка.       — Уэно? Это тот коротышка?       — Уэно Джин-сан, начальник нашей службы безопасности.       — И ты согласился? Вот так запросто?       — Знаешь, что! — Тсукишима впервые посмотрел прямо в глаза, и Кагеяма вздрогнул от бури эмоций, которые плескались во взгляде. Он никогда бы не подумал, что Тсукишима вообще способен на такую реакцию. Но Тсукишима как вспыхнул, так и потух, вцепившись пальцами в волосы. — А, черт. Вечно ты выводишь меня из себя.       Кагеяма молчал. А что тут еще скажешь. Тсукишима поболтал ложкой в кружке с кофе и со вздохом продолжил:       — Я многим обязан Уэно-сану, поэтому, конечно я согласился. Мы договорились, что он присмотрит за мной, но его отвлекли. И мне пришлось самому осторожно снимать на камеру, а потом и пить, чтоб не вызвать подозрений.       — И как ты оказался в туалете?       Тсукишима недовольно поморщился.       — Хватило мозгов сбежать, когда он зажал меня в темном углу.       — Постой, — прервал Кагеяма, кое-что вспомнив. — Высокий голубоглазый блондин?       — Да, Миллер-сан. Представитель американского сектора.       — Так это…       Кагеяма протянул руку, не дав себе времени обдумать происходящее, и коснулся кончиками пальцев розовой корочки ссадины. Тсукишима резко вдохнул и прикрыл глаза, невольно подаваясь прикосновению. Рана под пальцами ощущалась шершавой, но уже подзажившей, больно быть не должно, пролетело в голове Кагеямы, он подался ближе, укладывая ладонь на щеку, и провел пальцем по нижней губе. Тсукишима прерывисто вздохнул и открыл глаза.       — Кагеяма, — тихо позвал он.       Шепот так гармонично вписался в атмосферу, что Кагеяма не сразу понял — зовут его. С трудом оторвав взгляд от губ, он медленно посмотрел в глаза Тсукишиме. Тот осторожно, будто боясь спугнуть, положил свою ладонь поверх его руки и прижал сильнее, снова закрывая глаза, отдаваясь целиком ощущениям.       Во рту пересохло.       — Почему ты исчез? — хрипло выдавил он из пережатого спазмом горла.       Тсукишима сместил его ладонь, закрывая себе глаза, очки полетели на стол, чудом не разбившись окончательно.       — Испугался, — глухо ответил он, пряча взгляд за его и своими руками. На виду остались только подрагивающие губы с красной отметиной. — Учеба заканчивалась, настало время оборвать все несерьезные студенческие увлечения.       — Несерьезные? — Кагеяма попытался вырвать руку, но его удержали. — Мы жили вместе!       Тсукишима посмотрел сквозь пальцы слепо и расфокусированно.       — Тогда казалось, что все это ненадолго. Закончится. Пройдет, как только начнется взрослая жизнь.       Перестав вырываться, Кагеяма мрачно усмехнулся:       — Ну и как? Прошло?       — Нет.       Они помолчали, не меняя положения. Кагеяма чувствовал пальцами тепло кожи, дыхание, чересчур частое для человека, который мог бы так виртуозно врать. Тсукишима, Кей не врал. Сейчас не врал. Ни единым жестом, словом или взглядом. И Кагеяма решился, да пропади оно все пропадом, он должен знать:       — Почему ты написал мне?       Тишина сменилась шорохом рубашки. Кей отпустил его руку, опустил свои. Посмотрел прямо, без вызова, вообще без какого бы то ни было выражения. И ответил, так же прямо, ровным уверенным тоном:       — Потому что знал — ты обязательно приедешь.