My baby shot me down

Этим утром Сергей обнаружил, что его камера открыта нараспашку. Вначале он даже засомневался, стоит ли выходить. Мало ли, Олег решил устроить проверку на вшивость? Но с другой стороны, ему надоело сидеть по тюрьмам. А камера в неизвестном подвале – та же тюрьма, только с бывшим вместо тюремщика. О, Разумовский пытался извиниться. Волков не слушал. Разворачивался, уходил, неловко сбрасывая с себя конечности пленника-который-когда-то-был-другом. И этим утром «русский Дьявол» не ожидал изменений. Издалека слышалась приглушённая музыка. Поднявшись по тёмной лестнице, Сергей миновал ещё одну распахнутую дверь и оказался в длинном коридоре. Из проёма, ведущего в комнату напротив, доносилась песня Фрэнка Синатры.

Music played and people sang, Just for me the church bells rang…

Поймав себя на том, что поправляет тюремную робу, прежде чем войти, узник выругался и решительно шагнул в помещение. Какое Олегу дело до его внешности? Они давно уже не влюблённые подростки. - He didn't even say "goodbye", he didn't take the time to lie… - тихо и с акцентом подпевал включенному магнитофону Волков, явно меняя местоимения на более подходящие. В одной руке он покачивал бокал с красным вином, но вовсе не был пьян. Указал на второе кресло, не прерываясь. В левой руке был пистолет. Сергей на секунду оглянулся. Свобода была невероятно близко, а он упустил шанс благодаря собственной сентиментальности. Кричать «я всё ещё люблю тебя, Олежа, прости, весь кошмар между нами происходил только по вине моей поехавшей крыши, но теперь я точно адекватен, Бог-Ворон избавил меня от моей кукухи»? Во-первых, его не будут слушать. А во-вторых, он не успеет.

Bang bang, he shot me down Bang bang, I hit the ground Bang bang, that awful sound Bang bang, my baby shot me down

Олег допел, наиграно прицелился и спустил курок. Разумовский зажмурился, ожидая неминуемой смерти. Наёмники уровня Волкова не промахивались. Однако прозвучали только пять щелчков и невесёлый смешок. - Расслабься, он не заряжен! Сергей схватил со стола открытую бутылку вина и присосался к горлышку. Четверть бутылки спустя осмелился вновь посмотреть на Олега. Хотелось то ли разрыдаться, то ли разбить эту бутылку о чужую голову. - А ты думал, я действительно выстрелю? – всё так же глухо спросил наёмник. Сергей неопределённо дёрнул плечом. Да, думал. Желать мести – нормально. Он всё ещё помнит Венецию, собственный азарт, кровь, наводнившую палаццо, подрагивающие руки… Теперь он – не Птица, не Тряпка, Сергей Разумовский, разбитый и обновлённый, склеенный из всех кусочков воедино, чтобы вечно страдать. - Любитель театральщины из нас только один. Волков подошёл к окну, опрометчиво поворачиваясь к заключённому спиной, и открыл тяжёлые тёмно-красные шторы. За стеклом, укреплённым решёткой, занимался рассвет. Виднелись другие дома, краешек ухабистой дороги, неухоженные посадки яблонь и груш в море сорняков, когда-то явно бывших приличным газоном. Он мог выйти отсюда через Олегов труп. Перерезать ему горло «розочкой» из винной бутылки (сотворить – дело пары секунд), найти ключи, деньги и одежду на первое время. - Зачем мы здесь? – вместо всего этого выдавил Разумовский. Как на зло на глаза попадались предметы, которыми можно убить: шариковая ручка, оставленный без присмотра бокал, одинокая статуэтка в книжном шкафу. Что там, после всего приключившегося Сергей мог бы рискнуть ввязаться в драку безоружным. Он знает, куда попали пули, несколько точных ударов по уязвимым местам должны помочь, хотя раньше он бы не поставил в схватке с Олегом на себя ни гроша. Опаснейший международный преступник, криминальный гений, не в силах сдвинуться с места и завершить начатое. - Не знаю, Серый, ты мне скажи. Я могу тебе доверять? Олег всё так же любуется видом из окна. Красная полоса на востоке уже размылась розово-оранжевыми всполохами. Как кровь, которую смывают водой, и его, Разумовского, волосы. Олег не оборачивается, и становится совершенно ясно, что доверять он может. И делает. - Ты не должен был меня спасать. Сдал бы Рубинштейну на опыты, тебе бы даже заплатили, может быть, - Сергей зачем-то шагнул ближе, и Олег, наконец, бросил недовольный взгляд в его сторону. Вспоминается, как они, совсем ещё зелёные мальчишки, играли в войнушку. Вместо ружей – палки, вместо окопов – кусты. Серёжа тогда неосторожным движением сильно задел Олега по руке. - Теперь ты должен сдать меня в милицию, - покаянно повесил голову рыжик. - Ага, вот только шнурки поглажу! – крутит пистолетом у виска Олег, и Разумовский видит перед собой того самого лохматого пацана с отсутствующим верхним передним зубом, выбитым в драке за отстаивание очередных Серёжиных рисунков. По щеке ползёт предательская слеза. Не менее лохматый мальчик роняет бутылку и виснет у друга на шее. Олег ворчит «ну ты лось!», но откладывает пистолет на подоконник, чтобы придерживать Сергея было удобнее. Где-то вдалеке кричат петухи. До ближайшего города полдня пути на машине, а Разумовский не думает о том, чтобы перевести объятия в смертельные и в этот город сбежать. - Помнишь, в детстве я всегда у тебя выигрывал? – Серёжа улыбается, как сумасшедший. Волосы грязные, лезут в лица обоим, но отодвигаться никто не спешит. - Я всегда поддавался. А теперь говори, что там за опыты Рубинштейна, я внимательно слушаю! – наёмник приподнимает подбородок Разумовского дулом пистолета. Они смеются, когда магнитофон вдруг заедает и старенькая техника запускает песню по новой. Сергей готов поспорить, что кричать оправдания не нужно. Они спаяны намертво, и, даже выпусти в Волкова всю обойму, тот выкарабкается, чтобы тащить своего Серёжу из самого пекла. Да и в конце концов, где-то же писали: «Великая любовь никогда по-настоящему не кончается. В неё можно стрелять из пистолета или запихивать в угол самого тёмного чулана в глубине души, но она умна, хитра и изворотлива, она сумеет выжить. Любовь сумеет выжить и потрясти нас внезапным появлением тогда, когда мы совершенно уверены, что она мертва или, по крайней мере, надёжно упрятана под грудами прочих вещей».