Immortale

Худые руки с ободранными костяшками и следами от багровых синяков с особой осторожностью тянут ручку двери клуба. Липкий холодок страха проходит по затылку, съёживается и часто-часто моргает, пытаясь умерить собственное сердцебиение, пока то угрожающе часто бьется, норовя вырваться прямиком из грудной клетки, выломав рёбра. Мурашки бегут по спине, бросает то в жар, то в холод, озноб проходится волнами, выбивая из колеи, из выстроенной изнутри себя клетки под названием страх. Милан встречает натянутыми улыбками, кучей назойливых туристов и полным безденежьем в пустых карманах одежды. Необязательно падать в воду, чтобы почувствовать, что тонешь, правда? — Соберись, не будь тряпкой. Тихо бурчит себе под нос, наивно полагая, что самовнушение избавит от всех бед и уверенность появится из ниоткуда, точно крылья за спиной. Но из ниоткуда появляется только непонятного вида мужик, который, очевидно, следил за ней и смеялся во все тридцать два, сбрасывая окурок тлеющей сигареты и топча его ботинком об асфальт. — Согласен. Заикается, пытаясь что-либо произнести, и пятится чуть назад, проглатывает язык, теряется в оттенках чувств, пробирающих под кожей и выворачивающих наизнанку, да так, что кости нестерпимо ломит. Мужчина лучится самодовольством, вздергивает подбородок и приподнимает бровь, пытаясь подражать удивленной Вик, которая давит в себе улыбку и любые оставшиеся признаки жизни, смотря своими холодными Антарктидами совершенно бесстрастно, но где-то — испуганно. После секундного ступора, проходящего в молчании, которое соприкасается с противным чавканьем жвачки брюнета, её отпускает. — Я хочу устроиться на работу, мне нужны деньги. Пожалуйста. — Не думаю, что тебе стоит в это ввязываться дорогуша. Так бесцеремонно кидает, кратко, скользя как-то оценивающе, останавливаясь на ногах, будто спотыкаясь взглядом, что Виктории на секунду кажется, будто она какая-то чересчур дешевая вещица. — Знаешь, сколько молоденьких девчонок вроде тебя потухло? — Не совсем понимаю… — Сгорело за считанные месяцы, осталась только плоть. Пошевели извилинами, никто впрягаться за тебя не будет. Я люблю своих девчонок, но тут не такие стандартные методы работы, как ты думаешь. Усекла? — Я хочу начать новую жизнь. — Тогда это не то, что тебе нужно. — Мне позарез нужны деньги, плевать каким способом, пожалуйста! Отчаянная мольба покидает уста, она едва не падает на колени. Раздражённый рык в ответ и жест, мол, иди за мной. Вик, точно маленький испуганный кролик, входит вглубь помещения за громилой, парадная дверь хлопает так громко, что стены без преувеличения вздрагивают, как при землетрясении, прямо за спиной, и отчего-то ноющее ощущение растекается, разбивается под черепом и громко протяжно кричит: выхода нет! В зале гасит и громыхает музыка, отдаваясь битами, что схожи с раскатами грома, и шумно ударяясь о стены, отчего барабанные перепонки обещают лопнуть. Зал вертится вокруг каруселью. Дышать тяжело, невыносимо почти, тягота тянет и грызёт внутри, сводит судорогой. Ледники в глазах по-видимому скоро начнут таять, и одинокая слеза грядёт упасть и безбожно разбиться об пол. Судорожный всхлип покидает уста, но это остаётся незамеченным. Как и всегда. Клуб пустует, пока персонал прочищает всё, от стаканов в баре до столов, наспех, боясь опоздать ко времени, когда начнут приходить посетители, и получения выговора от начальника, что расхаживает по часовой стрелке туда-сюда. Указательным пальцем проводит по поверхности одного из столов, жестом подзывает одну из девушек стоящих неподалёку. — Мария, протри стол нормально, в противном случае все твои чаевые, которые ты так упорно зарабатываешь, сверкая сиськами, будут поделены между всеми. — Хорошо, Роб. Мария, угловатая шатенка с грустными глазами, кажется, понявшими всю бренность мира, опускает голову, кидая на Викторию какой-то тяжёлый и испуганный взгляд, кивает, точно китайский болванчик, заведённая кукла без своей личности, которая растворилась и впиталась в эти стены, став с ними одним целым. О чем и говорил Роберт. Спешно протирает столы по несколько раз, и только после взрослый мужчина, именуемый Робертом, сдвигается с места, поджимая губы в недовольстве. — А когда придёт Дамиано? Виктория в своих же мыслях двоится, и дымчатая пелена застилает глаза. Прикусывает губу, чертыхаясь беззвучно, глотает застрявший в горле комок, через силу улыбается, борясь с собой, всё лицо, наверное, перекосило, а в голове рассыпается образ парня из аэропорта, что подарил искренний смех и частичку радости, сопоставимые с согревающим лучом, что одиноко пронзает темную комнату, даря свет и тепло. Кареглазая хихикает в кулачок, шлепает его ладошкой по спине, скользит тонкими пальчиками по коже плеча Роберта, как бы невзначай. Девушки в коротких одинаковых униформах, чья длина заканчивается примерно там же, где начинается, выжидающе смотрят, как гиены, готовые наброситься как на добычу, созерцая данную картину. Сразу прорисовывается образ главной любимицы начальника. Роберт останавливается в ту же секунду на носках, щурится и сипит, чуть посмеиваясь и едва качаясь в разные стороны, облокачивается на перегородку у столика, пожимает плечами. — Мой сын балансирует на уровне с непорочным ангелом. Не думаю, что ему тут место. — Он же был как-то давно? — Забудь его, Марта, ему не нужна очаровашка вроде тебя, ладно? Виснет тугое и неловкое молчание. Марта прикусывает губу, как от досады, разглаживает фартучек, демонстративно-медленно проводит по накрахмаленной ткани ладошками, изменяясь в лице. — Мы открываемся меньше, чем через час. Подготовьте блондинку, выдайте форму, скажите правила, и пусть поест. — Я Виктория. Выходит скомкано, расплывчато и нелепо, кажется, все уже проникаются к ней излишним раздражением. — Мне плевать. Сегодня у нас важные люди, не дай, блять, Бог, вы что-то сорвёте, вам пиздец. Диктатор уходит, и начинается работа. Девчонки суетятся, раздавая хрустальную посуду, вымывая всё до белизны, бармен из ведерка со льдом достаёт ледяной брют, и уже через секунду золотистая жидкость, стреляя пузырьками, льется в тонкие фужеры.

***

— Никогда не отказывай посетителям, иначе останешься без ничего. Заигрывай с ними, покажи себя с более раскрепощенной стороны, зажги в них огонёк заинтересованности, это хорошо окупается. — Мне шестнадцать. — И? Мария швыряет униформу в угол и вкрадчиво нагибается к Вик, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Всем здесь плевать. Запомни: теперь ты моя сестра, одна из нас. Я с тобой, ничего не бойся, ладно? Роб хоть и возмущается, но он хороший, только не перебарщивай. Тебе стоит привести себя в порядок, умыться и сделать макияж, выглядишь совсем измученно, они на такое не клюнут. — Я не хочу, чтобы меня оценивали, как объект, по внешним характеристикам и по шкале, можно меня выебать или нет. — Проснись, Вик. Хочешь жить — умей вертеться, причём желательно на члене богатого мужлана. Де Анджелис падает на колени, кладёт подбородок на сцепленные ладони, шепчет беззвучно и дергает резко плечом, пытаясь стряхнуть руку, что вцепилась в кофту длинными, будто щупальца, пальцами, и никак не отпустит. Пытается заглянуть в лицо, а Виктория отворачивается упорно и изо всех сил старается не заржать истерично в голос, в припадке едва не барахтаясь на месте. — У меня есть кое-что, что поможет тебе успокоиться. Чтобы взглянуть на жизнь новыми глазами, нужно выплакать старые.