преданный пес

      Наверное, Вадик прав. В чем-то.       Наверное, Олег уже давно не волк. Не тот устрашающийся, скалящийся клыками дикий зверь, от которого мурашки по спине и кровь стынет в жилах.       Наверное, он уже далеко не наемник в своей лучшей форме. Не готов глотать песок и лежать в окопах неделями.       Он просто пес. Преданный, побитый.       Это не стокгольмский синдром, нет. Олег уверен (уверен же, да?). Волков знает свое место — у ног Сережи. Знает, что даже если пинать его эти самые ноги будут, он не отойдет. Будет скулить, выть, но больше не уйдет.       Возможно, на воле, где Разумовский с ним только в его голове, он и вправду волк. Злобный, кровожадный, самодостаточный. Но это не его. Нужно лишь было немного побыть вдали от разума, чтобы все понять.       Может фамилия у него и Волков, но он что ни на есть самая настоящая псина.              Сейчас, например, та, которую даже пинать жалко. Все изрезанная, побитая и одинокая.       Ему больно так, что искры из глаз все время. Висеть на веревке, привязанной к запястьям, просто жесть. Наверное, под толстой плетенной веревкой сплошное мясо. Он даже уже не уверен, что останется с руками, если его и вправду спасут. Хоть кто-то.       И плечо. То, что подвело его в самый неподходящий момент. До крика больно (он все равно не кричит). Наверное, лучше бы его убили еще в квартире. Потому что боль болью, ее можно пережить.       А вот страх и болезненная привязанность к одному не самому здоровому человеку пережевываются с трудом. Он пытается сплюнуть их вместе с кровью на бетонный пол подвала, но не выходит.       Наверное, Сережа у него даже не в крови. Где-то глубже. Это не сильно удивляет, если честно. Он всегда это знал. И когда первая пуля в него попала, и когда пятая — ничего не поменялось.       Надо было думать об этом еще в детстве, в болезненном юношестве. Когда хрупкий Сережа был рядом и не давал спокойно дышать. Все жался к нему своим тельцем, а Олег только зубы сжимал. Тяжко было тогда.       Сейчас, конечно, немного тяжелее. Самую малость.       Он не хочет, чтобы Сережа здесь появлялся. И Лера тоже. Признаться себе в том, что привязался к девчонке не мог. До этого момента. Все равно все уже почти закончилось, почему бы и не быть откровенным с собой хоть раз?       Валеру хотелось узнать. Хотелось научить всему, что он сам знает. И ему нравилась ее победная улыбка на тренировках. Девчонка она путная — ей не нужно смотреть на все те ужасы, которые видел он. И убивать не нужно.       Если Сережа и отправит ее сюда, то пусть уже после того, как Олег сдастся. Ей еще не хватало видеть умирающего Волкова перед собой, ну уж нет.       Жалко только, что они с ней так ни разу и не поговорили по душам. Просто ни о чем и обо всем одновременно. Олег скучает по студенческим временам — может Валерка бы чего интересного ему рассказала.       Он хотел бы знать, да. Может даже обнять порывисто был бы не против. Ну так, всего на секунду.       Про Сережу думать было больно. И не думать тоже. Олег знает — он не дурак идти сюда. Очевидно, и тупому, что это ловушка. А Разумовский тупым не был. И мысль о том, что он не придет и успокаивала и пугала.       С одной стороны — он будет в относительной безопасности. Может даже на год уедет куда-то, заляжет на дно. В ту же Мексику.       С другой… Псина внутри скребется когтями, воет и скулит в поисках своего хозяина. Ей бы перед смертью всего разок взглянуть в глаза родные. Всего на секундочку коснуться.       А там и умирать не жалко. Правда-правда! Только бы разок…       Олег всеми силами эту псину, побитую у себя в голове, затыкает, пытается. Она только яростнее кусается и громче скулит. Олег ее понимает слишком хорошо.       «соскучился по нему, да?» — спрашивает он сам себя.       Вой в голове стоит невыносимый. Почти ничего не слышно.       «пиздец как» все равно различается.       Кивает головой самому себе еле-еле. Сил почти нет.       Смешно, на самом деле, что, умирая во второй раз, он все равно думает о Сереже. В голове вспышками мелькает его рыжая макушка, оскал смертоносный. Ужасные его эти рубашки, от которых в глазах рябит.       Сколько бы сейчас Олег отдал, чтобы на секунду увидеть их.       От боли галлюцинации бывают, он помнит. Как-то раз, когда по контракту служил, от обезвоживания и ранения Разум привиделся. В растянутом свитере посреди жарких песков. Смотрел на него своими глазами так, что хотелось прямо сейчас начать бежать. Через океаны, границы, религиозных фанатиков-смертников. Прямо в дождливый Питер, в маленькую общажную комнатку. К нему — Сереже.       Вадик тогда, кстати, рядом был. Как напарник, не как противник.       Жмурится, стараясь дышать. Получается ужасно, ребра сломаны. Каждый вздох — через силу. Больное плечо уже даже не ощущается, как плечо. Просто сгусток адовой боли.       Хер с ним с этим плечом. И на руки плевать. И на татуировку на спине, что рассечена крестом. Вот бы Вадик его закопал или сжег.       Пусть Серый запомнит его чуть более живым и здоровым. Не такой побитой псиной. Похожей больше на дворняжку, чем на боевую.       Пусть рычащей и опасной запомнит. Злобной и преданной.       От таким мыслей Олег аж еле слышно скулит — как же, блять, больно. За себя и за Серого.       Слезы глотает горькие. Впервые за долгое время. Лицо щиплет, а сердце ноет. Оно и так еле справляется. Ну да и ладно. Пусть последнее дело сделает и уйдет на покой.       Он хоть и не волк, но все еще гордый. Молить о пощаде не будет. Жить хотелось. Рядом с Сережей и его идеями больными.       Дохнуть в подвале совсем не то, но выбирать не приходится. Сплевывает кровь еще раз, скалится. Пытается вновь стать волком в последние секунды жизни. Волки же тоже плачут, да? Скулят так точно.       И не стыдно. Пусть. Псина внутри сбрасывает с себя плешивую шкуру, рычит вдруг и воет. Волком становится. Разрешает. Олег скулит вместе с ним. Громко и надрывно. Мозг подкидывает прощальную галлюцинацию, и как же он ему благодарен.       Его Сережа в проходе стоит (хоть и не настоящий, бог с ним). Весь в крови, злобный. Глаза недобро блестят, Олег это и одним глазом, который кровью не залит, видит.       Усмехается горько, заходясь в кашле. Кого благодарить не очень понятно, но такие выкрутасы сознания в самый раз. Увидеть и умереть. Теперь можно. Пусть только еще минутку организм потерпит, всего одну. Ненастоящий Сережа ближе подходит, в глазах страх и ярость перемешаны, слезами стекают по его лицу бледному.       Злится Олег немного на своего волка в голове — почему нельзя было счастливого Серого ему нарисовать? Зачем вот такого?       Даже перед Сережей-галлюцинацией стыдно за вид побитой собаки. Волков то ли скулит, то ли плачет в голос, пытаясь руками инстинктивно дотянутся. Пальцы даже не слушаются уже, онемели.       Умирать вот так куда спокойнее. Ведь настоящий Сережа где-то в безопасности, а вымышленный рядом с ним. Как хозяин, приводящий пса на усыпление. Только вот его рука не гладит загривок, а жаль. Интересно, а все преданные псы попадают в рай?       Олега ждет рай? Собачий, если только, наверное. Он и не против.       Губы в улыбке растягиваются. Последние минуты не такие уж и плохие, получается.       — Олег? Олег, ты чего? Блять, ты чего лыбишься?! — кричит его воображаемый Серый, задыхаясь в своих же слезах.       — Ты даже ругаешься, как настоящий, — надрывно шепчет, пытаясь вздохнуть полной грудью.       — Ты чего несешь вообще?! Боже, нам надо уходить, слышишь? Я сейчас тебя отвяжу, потерпи.       Олег не верит до последнего. Ему приятно, что волк в голове верит, что Сережа бы его спас, пришел бы сюда. Преданный волк до последнего верит. Олег ему сочувствует.       Вот только потом за спиной Серого объявляется Лера в костюме Чумного Доктора. Дышит загнанно, маску скидывает.       Бросается вперед к нему и к его ненастоящему Сереже, что касается его рук аккуратно.       Стоп, что?..       — Серый? Ты реально здесь?       — Пиздец, Олег, что ты несешь! — ругается, глотая слезы, весь такой знакомый, испуганный.       Как тогда, давно еще. В детском доме, когда сжимал руку Волкова от страха. Или, когда на перроне стоял, провожая в армию. Сейчас тоже сжимает, веревки срезать пытается.       — Помоги мне, блять! — кричит Валере, которая с таким же испугом на лице снимает с него веревки.       — Я думал, что не придешь.       Взгляд всего на секунду поднимает, прямо в глаза своему псу верному смотрит.       У Олега от такого взгляда — испуганно-обреченного — сердце со скоростью света колотится.       — Как я мог тебя оставить?       И плачет в голос. При Лере прям плачет, даже не стесняется. Его рвет изнутри, Олег знает. Он бы обнял его, да не может. Больно до темноты в глазах.       Лера придерживает его, когда руки освобожденными оказываются.       — Чувствуешь руки? Пальцы? — спрашивает его, голос дрожит просто ужасно сильно, почти непонятно, что она спрашивает.       Только головой мотает. Стоять не может, в четыре руки его держат. Стыдно. Сережа только дышит громко и часто, больше ни слова не говорит. Пес внутри Олега затихает. Не скулит даже больше. Довольный, хвостом виляет.       Снова не волк, опять поменялся. Даже не обидно.       Он остается в сознании последними усилиями. До машины его дотаскивают. На спину кладут — шрам крестообразный напоминает о себе. Олег сквозь зубы скулит от боли, Сережа руль сжимает крепче на каждый звук.       — Олег? — Леркин голос приятный, — Не отключайся, слышишь? Пожалуйста, оставайся в сознании.       От беспокойства в ее голосе приятно. От страха — не очень. Он, наверное, совсем плохо выглядит. Пытается не паниковать, но куда ей? Впервые такое видит наверняка.       Лучше бы никогда не видела.       — Он же жить будет? — почти криком на девчонку, а та шугается, совсем как тогда с ножом у бока.       — Я… Я не знаю.       — А кто должен?!       Сережин крик в голове отдается пульсацией.       — Не пугай Валерку, — хрипит тихо.       Серый на него яростно смотрит. Так, будто готов сам придушить.       — Только попробуй умереть мне, Волков! Слышишь меня, блять?! Только попробуй!       Не будь они знакомы тысячу лет, Олег бы не понял, что это не со злости, а от страха.       — Постараюсь, Серый.       — Не смей уходить от меня опять! Хоть в этот раз! Я тебя не прощу, слышишь?! Я себя не прощу!       Сейчас в нем говорит не бессердечный психопат, нет. В этих нотках паники его родной, настоящий и такой знакомый Сережа. Тот, что жмется к нему во сне, бурчит за обедом, волосы вечно поправляет.       Олег хрипло смеется:       — Не уйду.