На счет пять

      Итан Уинтерс делает глубокий вдох.       Воздух тяжелый, будто бы атмосфера наполнена густой жижей вместо кислорода. С трудом наполняет легкие, пронзаемые ноющей болью израненной плоти.       Мысленно отсчитывает до пяти. Секунды тянутся бесконечно. Раз...       Долговязый блондин с небрежным наспех завязанным пучком почти что на макушке - волосы забраны наполовину, у затылка часть слишком короткая, чтобы вместиться под растянутую тонкую резинку, поэтому торчит хаотично, беспорядочно. Уставшие серые глаза под линзами очков в черной пластиковой оправе. Двухдневная щетина.       Ему бы отдохнуть от работы хотя бы немного.       Они познакомились банально - в компании общих знакомых.       Миниатюрная, худощавая “невзрачная мышка” с выразительными зелено-карими глазами, что смотрят прямо в самую глубь души. В них есть что-то глубокое, бескрайнее.       Она всегда тогда собирала волосы косу набок, как русалка с картин. Поспешно, с торчащими непослушными прядями. Всегда проводила нервно ладонью по ним.       Бледная, даже немного болезненная. И что она делает среди всего этого распутного сброда? Невинная на вид, хрупкая. Ассоциировалась с нежным полевым цветком средь колючих и бесполезных сорняков.       Он проводил ее до дома после той самой тусовки уже ночью, потому что ее подруга ушла с каким-то малознакомым парнем. Идти далеко. Одной страшно, конечно.       Это был две тысячи восьмой год. Конец мая.       Хорошо запомнился тот день.       Тогда в сердце что-то сильно ёкнуло и все перевернулось с ног на голову. Два...       Ослепительно-белое платье похоже на нечто столь легкое, будто бы воздушное, нереальное. Точно перистые облака. Такая же ослепительная своим счастьем улыбка виднеется сквозь полупрозрачный сетчатый фатин того же цвета.       В груди все обливается кипятком и утекает куда-то к ногам остывающим постепенно жаром. Ком мышц под клеткой ребер качает насыщенную эндорфином кровь по венам с невероятной скоростью. Руки подрагивают, ноги ватные еле держат на месте. Ворот белоснежной рубашки, обвязанный галстуком, кажется невероятно удушающим - хочется расправить, развязать полностью эту удавку, но Итан только немного ослабляет ее кратким и быстрым движением руки.       Одна клятва на двоих связывает их жизни в одно целое.       И в болезни, и в здравии.       И в богатстве, и в бедности.       “И даже смерть не разлучит нас.” Три...       Жужжание лопастей над головой оглушает нещадно. Не слышно ничего, кроме этого звука.       Тело гудит от многочисленных ран и усталости. Ночь была длинной, поистине страшной. Она запомнится надолго. Станет темным, невыводимым алым пятном на полотне памяти.       “Ты уцелела. Я рад.”       И он искренне рад, но сил совершенно нет, чтобы выразить свое счастье. В блеклых зрачках, сквозь нереальное истощение, пробивается яркое чувство неистовой всепоглощающей радости. Ярче утреннего солнца, вместе с вертолетом возвышающегося над заброшенной фермой в глуши. Оно поблескивает на выступающих слезах.       Сжимает исхудалую руку супруги и смотрит. Смотрит. Оглядывает каждый миллиметр ее лица с засохшей кровью на светлой сероватой коже. Опускает взгляд. Там, куда он вонзил ржавое острие топора, выделяется сизый массивный шрам. Второй рукой тянется к нему, касается подушечками пальцев. Быстро зажило.       Больно.       Никогда не хотел делать больно своей девочке. Но должен был.       Хочется забыть.       “Я скучал.” Четыре...       Все происходит так внезапно, что они оба теряются. Готовились, было ожидаемо, срок уже вот-вот подходил... Но черта с два. Все равно.       Воды, схватки, “скорая помощь”, больница. Волнительно. Страшно. Трепетно.       И вот, на свет появляется маленькое долгожданное чудо. Маленький человечек - их совместное творение. Часть обоих. Атмосфера наполняется скрипучим рыданием новой жизни.       “Поздравляем. У вас девочка.”       “Ее будут звать Розмари.” Пять...       Ощущение тепла родных рук на щеках заставляют глаза невольно закрыться под накрывшим умиротворением и расслаблением всего тела. Это действует как мощное успокоительное, что способно утихомирить даже самую яростную бурю внутри, сносящую особенно беспощадно все на своем пути, разрушающую собственное нутро.       Напряженная грудная клетка опускается, когда из почти под завязку наполненных легких через нос шумно выходит воздух вместе с ощущением всеобщего нервного спазма.       Мия умеет успокаивать.       У нее это хорошо получается.       Всегда получалось.       Уинтерс накрывает миниатюрную ладонь с худыми длинными пальцами своей - массивной по сравнению с ее, отчасти грубой. Пальцы у него еще холодные. Ближе ко вторым фалангам, к кончикам. Контрастирует с жаром его же дыхания, когда он второй рукой притягивает супругу к себе и обнимает так крепко и чувственно, что кровь стынет в венах от нахлынувших эмоций.       Женщина приговаривает что-то на самое ухо. Говорит, кажется, о том, что все будет хорошо. Все наладится. Осталось немного потерпеть.       “Немного потерпеть.”       Все наладится? Раз. Два. Три. Четыре...       Итан Уинтерс глухо выдыхает. Воспоминания вырывают наружу. Единственное, что заставляет жить.       Опустошает легкие со скрипом забитых бронх и открывает глаза впервые за многие годы заточения в тюрьме из собственного тела.       Ему нужно идти дальше. Есть, ради чего жить. Пять.       Все наладится.