Кричите громче, я где-то здесь

— Блин, мне такая херь приснилась, — жалуется Ваня и смотрит по-денисовски потерянно, — как будто этот дед короче жив, а мы все умерли. И он говорит, что мы в посмертии мол. Они снимают второй или третий дубль, кажется. Это должна быть напряженная сцена, у Дэна едет крыша, и все такое, но Ваня никак не может собраться, потому что до этого они с Тихоном десять минут ржали над тем, что печенья из темного шоколада можно называть печенеграми. — А-а-а, — тянет Кольцов, который Жизневский, но сейчас Кольцов, а его голос пропитан сарказмом. Он присаживается на диван рядом, продолжая покорно выслушивать весь параноидальный бред, а потом внезапно смотрит прямо на него и выдает: — Если б нас кто послушал… это ж белая горячка. Ваня понимает, что ещё один дубль благополучно запорот, когда не успевает сдержать улыбки. Тихон, видя это, улыбается тоже, почти ржет. Ване смешно, но он злится, а ещё надеется, что в его взгляде достаточно отчетливо читается «иди нахер». — Стоп, ребят, — командует Мирзоев, — давайте ещё раз, и не смеемся, договорились? Он позволяет актерам много вольностей и импровизации, но в этот момент голос всё же слегка фонит раздражением. Световики за кадром тоже устало вздыхают, и Ваню внезапно накрывает стыдом. Устроили тут игрища, ни к селу ни к городу. Тихон, видимо, тоже это чувствует, а поэтому спешно извиняется и ретируется на начальную точку. — Всё-все, простите дурака. Им объявляют грим-паузу и пять минут «на успокоиться», но Ваня в этот момент почему-то начинает вспоминать. — А потом она подходит и говорит: «там Олег Иваныч грозится Абдулову, что из театра его выживет!» — объявляет Ярмольник, и все за столом дружно взрываются смехом, хоть эту историю рассказывают, кажется, на всех совместных застольях. Ване лет пять, и он сидит на почетном месте рядом с дедом, который тоже смеется вместе со всеми так, будто узнал об этом случае только что. — Нет, ну а зачем мне конкуренты-то? Развели молодых-красивых, а нам куда деваться? — Ты тоже молодой, – с серьёзностью депутата заявляет Ваня, на что гости реагирует умиленным смехом. — Ну, это только если в тёмной комнате и спиной к окну, — продолжает Леонид Исаакович. Дед тихонько толкает Ваню под бок и наклоняется, заговорщицки шепча: — Слушай, всыпь ему там от меня, у тебя удар послабже. Ваня сам никогда ещё не бывал на площадке, но, когда на праздники или выходные они приезжали на дачу к Ярмольникам, за столом всегда звучали истории, как дед мог шутить и смеяться с гримёрами через секунду после съемок самой драматически напряженной сцены во всем фильме. Он часто слышал фразу, что актеров бывает два вида: первый умирает на сцене, а когда занавес закрывается, идет пить вино, а второму нужен доктор, чтобы воскреснуть. Дед определенно относился к первой категории, что постоянно восхищало всех вокруг. Ваня думает, что он сам до сих пор не до конца освоил это умение. А вот Тихон, похоже, вполне справляется: как только кончается грим-пауза, где он успел перекинуться парой шуток с оператором, в секунду серьёзнеет, а с криком «мотор» мгновенно, как оборотень, превращается обратно в циничного журналюгу. Ваню это восхищает тоже.

****

Ближе к полудню съемки буксуют из-за того, что несколько реквизиторов на трейлере с кучей вещей никак не подъедут. Ваня так и не понял, что случилось, но утром они выехали из Минска позже остальных, кажется, докупали что-то, а теперь вот, судя по всему, пропали где-то в воображаемых Топях. Тихон и Соня уже начинают делать ставки, когда они прибудут, но ребята таки звонят Мирзоеву и сообщают, что куда-то не туда свернули и сели на распутице. Нескольких человек на джипе отправляют тех вытягивать, но вот проходит ещё с полчаса, но ни весточки с полей не приходит. Ваня ненавидит простои в съемках, особенно когда уже вжился в роль. «Да куда они там делись», думает он, когда на часах уже полвторого.

****

«Да куда они там делись», думает Ваня, когда на часах двенадцать ночи, а родителей все нет. Они ещё днем уезжают в какой-то театр, или кино, оставляя их с сестрой на бабушку и дедушку. Мама, впервые за год с рождения Лизы в вечернем платье и накрашенная, целует его в макушку перед отъездом и обещает быть к десяти, взамен забирая обещание не разносить квартиру деда. Ваня своё слово держит честно: весь день тише воды. Смотрит на то, как бабушка возится с Лизой, которая выглядит как совсем смешной карапуз, и Ваня вообще плохо понимает, как она (оно?) работает. Но вот на часах полночь, бабушка уложила его, а сама легла в отдельной комнате с Лизой. А Ваня не может уснуть. Родители опаздывают на два часа, а просмотренная недавно криминальная передача вообще не помогает справиться с тревогой. Провозившись в кажущейся ужасно неудобной постели с полчаса, он все-таки встает и выходит в темный коридор, шлепая по полу босыми ногами. Из щели в двери гостиной стелется полоска света. Дед, кажется, задремал с книгой в кресле. На подлокотнике лежит оставленная трубка. Не выключенная лампа на столе рядом изредка мигает и гудит, на его темном полосатом халате снизу виднеется маленькая дырка. Ваня подпирает дверной косяк. — Деда, — окликает тихо. Тот тут же вскидывается и оборачивается, удивленно поднимая брови. — Вано, ты что ли? Чего не спишь, а? Ваня опускает глаза и слегка пинает выступающий плинтус, которого до этого ни разу не замечал. — Да я тут в общем, хотел... Ты не знаешь, где мама с папой? – спрашивать об этом кажется чем-то глупым, у них в классе так делали только девчонки, когда к концу дня начинали скучать по родителям, — Они сказали в десять будут, а сейчас уже двенадцать, а их нет. Дед жестом манит подойти ближе, а его взгляд с удивленного сменяется на привычную полуулыбку и искрящийся добротой прищур. — Мама с папой-то? Ну давай глянем. Он слегка треплет Ваню по волосам, а потом складывает руки в бинокль, прикладывая к лицу. — У-у-у, брат, — он раздосадовано качает головой, — в пробку встали. Веришь, нет? Большую прямо. Ваня фыркает и мотает головой. Все-таки смеется он над ним, не надо было спрашивать. — Ну и откуда ты знаешь? — Ну как откуда, — дед показывает взглядом на свой воображаемый бинокль из рук, — Вот, вижу же. Он снова смотрит через пальцы, слегка крутя кистями, будто настраивая дальность. — Тащатся вон, но уже близко, через пол часа должны быть, точно. Ваня неверяще щурится на него. Меня не проведешь, думает. Чего он со мной как с маленьким? — А что ещё видишь? Дед ухмыляется. — Ну вижу вот, что ты у папы из бардачка все сосалки от укачивания подмёл. Он вскидывает голову. Не может быть такого. — Откуда ты знаешь? – в голове не укладывается, — Никто же не знает! Никто же не заметил! Тот слегка смеется и обнимает его одной рукой за спину. — Секрет. Ваня не унимается, тянется, за рукава халата хватает. — Дай мне тоже посмотреть. Дед только качает головой и одним слитным движением затаскивает его к себе на руки, позволяя поудобнее устроится на коленях. — Э нет, так не получится, — он ритмично постукивает по спине, успокаивая, — Видишь ли, в этот бинокль видно только тем, кто перед этим глаза держит закрытыми. Я же спал, вот и увидел теперь далеко как, аж до папиной машины. Ты с закрытыми глазами посиди немножко, минут десять хватит, и посмотришь тогда. Ваня поспешно закрывает глаза, для верности кладя сверху еще и ладони, чтобы точно сработало. — Только ты скажи, как десять минут пройдут. — Ну ты что, я ж засекаю. Дед тогда ничего не засекает. Он баюкает Ваню в своих руках, обнимая и тихо раскачивая под мерное гудение настольной лампы. Ваня чувствует под своей щекой чужое теплое плечо. Он совсем не собирается спать, нужно точно удостовериться, что бинокль и правда работает, но следующее, что он помнит – это утро в своей кровати, когда мама на кухне смеется и гремит какими-то чашками.

****

В незапланированный перерыв кто-то из съемочной группы угощает всех нектаринами, непонятно откуда взявшимися, и несколько человек тут же слетается на пиршество за пластиковым столиком. Ваня тоже подгребает, заняв чей-то раскладной стул. — О, бритые персики, — куда-то в эфир комментирует Тихон и садится рядом на совсем не подходящий ему по размеру табурет. — А в честь чего праздник-то, Лёш? – обращается Катя к одному из операторов, который, судя по всему, и принёс фрукты. — У сына день рождения сегодня, — улыбается тот, — Пять лет. Со всех сторон сразу звучат невпопад поздравления и восклицания в духе «у-у, богатырь!» и «как быстро растёт, чертяка, я ж его ещё годовалым видел». Ваня тоже поздравляет, и тоже берет нектарин, но потом думает, как, наверное, стрёмно пропускать такие важные дни за съемками. Он и сам такой: постоянно работа, дела, камера-мотор, но важные семейные даты ни разу еще не пропускал. Не знает – везло ли, или это магическая сила традиций Янковских внезапно разгоняла ему хотя бы пару свободных часов в день заехать к матери и поздравить. Хотя, из Беларуси он, конечно, примчаться бы не смог.

****

На десятый Ванин день рождения дед не приезжает из-за простуды. Он самозабвенно отсиживается на даче, не хочет заразить бабушку. В самый разгар праздника, когда квартира в мишуре, а свечи на торте задуты, Ваня чувствует, что ему не хватает. Не хочет он праздник и свечи, поехали лучше на дачу, мам? Но так нельзя, он умный мальчик, а потому сидит на диване и смотрит телевизор в гостиной, вместе с родителями и всеми прибывшими родственниками. Чинно, мирно, благородно. Лиза подходит сзади и лупит его какой-то подушкой по голове. Он оборачивается. — Чего сидишь, — спрашивает она намного более грозно, чем следует пятилетке с двумя розовыми бантами на голове, — пойдем в кротов играть, как вчера. Я там одеяло в тоннель свернула. Ваня только отмахивается. — Не хочу в кротов, уйди. — Ты грустишь, что дедушка не приехал? – вот так вот раз, и в цель. Он смотрит на сестру. Та немного щурится и из-за этого выглядит намного старше, умнее и проницательнее, чем следует пятилетке с двумя розовыми бантами на голове. Ваня даже не успевает ответить отрицательно, как она тянет его за ухо и наклоняет к себе, — Давай так громко кричать в окно, чтобы он на даче услышал? «Бредовая идея», — думает Ваня, — «я же уже взрослый». Но через минуту они уходят на кухню, подальше от шума телевизора и веселья гостей, открывают окно и кричат. Кричат так громко и нараспев, что им кто-то из прохожих снизу начинает откликаться, а горло покалывает. — Как думаешь, долетело? – неуверенно спрашивает Ваня, уговаривая сам себя, что он просто подыгрывает Лизе, как и подобает хорошему брату. — Поверь моему опыту, — отвечает та со стальной уверенностью в голосе и слезает с подоконника. — И что теперь де— Его прерывает звонок стационарного в родительской спальне. Они бегут наперегонки, скользя на носках и с трудом вписываясь в повороты. — Алло! – Ваня сдергивает трубку и не верит своим ушам, когда слышит на той стороне родной, слегка хрипловатый от простуды голос. — Алло, Ванька! С Днем Рождения, дорогой. Дед говорит ещё что-то о том, что уснул, и потому не позвонил с утра, извиняется, желает счастья вместо успехов в учебе, а Ваня смотрит на Лизу и читает по губам «я же говорила».

****

— Чего ты скис? – спрашивает Тихон полушепотом, как будто они обсуждают тайны. Ваня только надеется, что ему сейчас не предложат поиграть в кротов, хотя он, пожалуй, даже согласился бы. — Да не, задумался просто. Тихон кивает. — Пойду сиги принесу. Тебе взять? — Угу. Он скрывается в трейлере, а Ваня бросает взгляд на время на айфоне и недовольно думает, что ребята, скорее всего, не приедут до вечера. Он хочет было продолжать о чем-то недовольно думать, но с другой стороны стола Настя вдруг недовольно шипит и отдергивает руку от нектарина, Катя следит взглядом за её кистью и тоже взвизгивает. — Фу, блин, — она морщится на здоровенного паука сенокосца, сидящего на фруктах как царь горы, и отодвигает пластиковый судок подальше. Видимо, заполз из-под стола, оставшись незамеченным за увлеченными обсуждениями смены. — Вань, убери его, а? – неуверенно просит Настя, отодвигаясь от стола так, будто паук в следующую секунду совершит прицельный прыжок на дальность в её сторону. Откуда только такой здоровый вылез, не в Австралии же они, в конце концов. Ване честно неохота совсем. Он не то, чтобы брезгливый, но сейчас ему противно. Пауков он тоже вроде не боится, но этот какой-то прям стрёмный. Ваня не сказать, что поддерживает гендерные стереотипы, но и ударить в грязь лицом перед дамами такому джентльмену не пристало. Он встает, прокашливается, словно собираясь вести с сенокосцем деловые переговоры, вытирает руки об штаны. Девочки смотрят на него выжидающе. — Осторожно, он может почуять страх, — от тычка под ребра и нагнетающего шёпота за плечом Ваня вздрагивает, как от разряда тока. Тихон сзади начинает совсем не по-джентельменски ржать. — Вообще, в нашей широте пауки кусаются только если на них напасть с пистолетом, — продолжает лыбиться он, но все равно в два шага обходит Ваню, берет несчастное насекомое за длинную лапу и не глядя швыряет в кусты, — Пять минут — полет нормальный. Катя посмеивается и аплодирует. — Герой, Тиш! — У него так смешно ноги развевались, пока он летел, — говорит Настя, указывая на предположительное место приземления паука. Все за столом заметно расслабляются, когда лишний сосед ликвидирован. Тихон садится рядом, толкает в бок и спрашивает тихо, в обход смеющихся девчонок: — Обиделся что ли? Ваня только сейчас понимает, что за все это время не сказал ни слова. — Конечно обиделся, — говорит он максимально неубедительно и тянется за следующим нектарином, — Бро, ты отнял у меня май момент оф глори. Тихона почему-то всё время ужасно веселит Ванина привычка разговаривать с идиотским английским слэнгом, поэтому и сейчас он начинает смеяться. — Бро, айм со сори, — отвечает в тон ему и добавляет, видимо, для верности, — Нахуй блять. Из-за очередного приступа смеха Ваня так и не доедает нектарин. — А че, здравить-то будем? – внезапно осеняет Жизневского, — Давайте по фейстайму что ли позвоним, нажелаем ему там всего на год вперед. Все подхватывают идею и через минуту Лёха уже стоит на стуле, ловит 4g. У мальца потерянное, но вроде счастливое лицо. Настя желает душевнее всех, Катя наговаривает на целый кавказский тост, а Тихон выдает какой-то бред в духе «синего неба, теплого хлеба, чистой воды и никакой беды». Ваня, когда до него доходит телефон, совсем теряется в мыслях и говорит просто «Да», единогласно получая приз за оригинальность. Все чокаются пластиковыми стаканчиками, и уже и не очень хочется знать, когда вернутся уехавшие ребята.

****

Десять минут назад, в начале перемены, это казалось идеей века. Поставить все стулья из класса друг на друга пирамидкой, а потом сесть на самый верх? Господи, да Некит был гением своего времени. Но теперь они вдвоем стоят, понурившись, перед классной руководительницей, а у того самого Некита на предплечье расцветает здоровый синяк. Как оказалось, пирамидка из стульев не самая прочная конструкция, чтобы выдержать второклассника. После классической нотации о том, что за всю свою тридцатилетнюю практику Мария Львовна ещё ни разу не видела таких оболтусов, Никиту отпускают восвояси, а засобиравшийся было за ним Ваня слышит в спину: «Я тебе не разрешала уходить, Янковский». Он нехотя оборачивается под сдавленный смех убегающего друга. — Ваня, ты хоть понимаешь, что вы натворили? – начинает учительница, и по её тону понятно, что разговор будет сложным, — Ты меня конечно извини, но от тебя я в последнюю очередь подобного ожидала. Ты же из такой семьи, у тебя не родственники, а интеллигенты в третьем поколении! Ваня сверлит глазами пол и упорно не понимает, к чему она клонит. Ну семья, ну и что? Что в них эдакого? Всё как у всех. — А почему вы меня вот сейчас ругаете, а Никиту — нет? — ему и правда интересно, хотя взгляд поднять он все же не решается, а такой вопрос в сторону классной руководительницы ему самому кажется верхом дерзости. — Да потому что ладно он балбес, но ты, — учительница явно колеблется с секунду, но потом все же продолжает, — Твоему дедушке должно быть за тебя стыдно. Что? Почему? Он вскидывает голову и ловит рассерженный взгляд Марии Львовны, которая кажется уверенной в том, что сказала. Ваня смутно может описать это чувство, но в тот момент ему кажется, что плечи ощутимо тяжелеют под весом чего-то невидимого. Он опускает голову обратно в пол и выходит из класса. То становится первым случаем, когда до этого расплывчатый вопрос «Почему все ждут от дедушки, что он будет идеальным?» начинает принимать в его голове реальные очертания. Его дед не был идеальным. Он ходил в штопанном халате, курил трубки, пил виски (Ваня слышал, это плохо), шутил о чем-то, что папа потом отказывался детям пояснять, и временами не стеснялся острого словца. В голове до сих пор тот случай на прошлый новый год, когда, встретив на дачных улицах слегка сумасшедшую женщину, которая принялась визжать при виде деда, тот наклонился к Ванькиному уху и выдал серьезное «съёбываемся». И побежал. Ваня тогда бежал за ним, но получалось медленно из-за рвущегося наружу смеха. — Что, прямо так и сказала? – спрашивает дед дома, когда Ваня в растрёпанных чувствах докладывает ему обо всем случившимся. — Да. Говорит «твоему дедушке должно быть за тебя стыдно», — он смотрит на чужое нечитаемое выражение лица, и внезапно боится, что на него разозлятся, — А я ничего такого не сделал, честно! Это вообще не моя идея была! Тот хмыкает и откладывает трубку, а в его глазах все ещё неизвестные, смешанные эмоции. Ваня не знает, чего ждать, но дед только хлопает себя по коленкам и говорит твердо: — Ну раз так, придется поговорить с твоей Марией Львовной. Узнаю у нее получше, что я там должен, а чего нет. Следующим утром он в самом деле идет и разговаривает. Ваня не знает о чем, его оставляют за дверями ковырять пальцем краску на стене, но после этого учительница не говорит ему ни слова вне учебной программы и вроде даже не смотрит в его сторону лишний раз до самого конца года.

****

За лесом громыхает. Ветер поднимается медленно, раскачивая сначала верхушки деревьев, а потом и высокий бурьян у забора. — Жесть, ребят, что творится, — они с Тихоном синхронно оборачиваются на голос Кати, торопливо идущей по дорожке к трейлерам, — Вы видели эту тучу? — Хорошо, что гулять так и не пошли, а то щас бы остались от нас только две мокрые портянки, — смешливый голос Тихона над ухом кажется неожиданно громким. Катя смеется, очищая спортивки от репьёв. Будто в подтверждение слов Жизневского, через пару секунд начинает накрапывать. Девочки суетятся и убегают к трейлеру, но Ваня почему-то продолжает сидеть, не испытывая никакого желания вставать или вообще двигаться. Тихон под боком не двигается тоже. — Ребят, вы там корни пустили что ли? — кричит через ветер кто-то из световиков, пока остальные впопыхах собирают оборудование под разгоняющимся дождем, — Идите хоть под козырёк, а то же ливанет сейчас. Ваня только морщится и натягивает капюшон поглубже. Он не узнает себя сегодня. — Пойдем, и правда, — тихо доносится слева, — А то ещё заболеем нахер. Он все же нехотя встает, складывая кресло. — Не хочу в трейлер, там душно. Дай мне покапризничать. — Ну давай тогда на веранде, где дом. Тихон дает. Под крышей одной из съемочных избушек лавки почти не сырые. Они садятся, и Ваня без задней мысли приваливается обратно к чужому боку, складывает голову на плечо. Сморило его. Тихон достает телефон и начинает листать какие-то мемы с котами в инсте, повернув айфон так, чтобы и Ване было видно. Но Ваня не смотрит, его гипнотизируют колышущиеся ветки. В воздухе резко пахнет озоном, дождь расходится и бурый мох на деревянных перилах темнеет от капель. — Эй, Ваньк, хочешь фокус покажу? – звучит дедов голос. Ваня оборачивается. Они вдвоем на веранде, на даче, за крыльцом одна из июньских гроз, а Ване не больше девяти. — Хочу. Тот кивает и начинает считать вслух. Когда доходит до шести, щелкает пальцами, и в тот же момент сверху глушит раскат грома. Лиза на кухне с родителями, они не хотят, чтобы её простудил ветер, но Ваня почему-то тут же думает, что будь она здесь, сразу же взвизгнула бы и запрыгала, попросила бы повторить. Ему тоже на секунду хочется так сделать, но вместо этого он просто говорит: — Это ты как? — Каком, — посмеивается тот, — Ты че, физику ещё в школе не проходишь? — Не, она с седьмого класса. Дед разводит руками, наигранно задумчиво. — Ну что делать, тогда запоминай. Среднее время между громом и молнией примерно шесть секунд. Не говорю, что точно, но около того, — он рисует в воздухе руками странную фигуру, — Понимаешь? Ваня не очень понимает, но кивает. — А ещё, каждая секунда — это примерно два километра. Так что, если посчитать, сколько точно секунд между громом и молнией, можно понять, как далеко от нас самый центр грозы. Ване точно нужно крепко обмозговать все то, что ему сейчас сказали, но раздумья прерывает треск молнии. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Гром бабахает точно на шестёрку, прямо в тот момент, когда палец Вани направлен в небо, и он все-таки не выдерживает: взвизгивает и подпрыгивает от восторга. Он чувствует себя повелителем грозы. Где-то в голове зарождаются мысли о том, что он уже взрослый для такого, да и вообще все это наверняка очередные фокусы, но дед сбоку подхватывает его воодушевление, тоже хлопает, смеется, «Вот видишь, ещё давай!» говорит. Они считают вслух после каждой молнии, перекрикивая друг друга и ливень, а потом соревнуются, кто быстрее перемножит. В небе за лесом вновь вспыхивает, и Ваня вновь считает: — Один, два, три, четыре, пять! — Ты чего? Тихон справа от него выглядит недоуменно. Котик с мема из его телефона смотрит на Ваню слегка укоризненно. Янковский ничего не отвечает, а гром бьёт только на девятый счет. — Ну вот, гроза уходит, — доносится голос деда откуда-то сзади. Ваня не оборачивается.

****

Он жестом просит у Тихона поделиться сигаретой. Тот дает и сразу поджигает. Ваня смотрит на тлеющий огонек в своих пальцах и вспоминает, с каким восторгом смотрел на него в тринадцать, когда впервые попробовал курить. Внутри тогда искрится чистый адреналин вперемешку с дымом, осознание «Это же я, Янковский, сын и внук тех самых, курю за школой с остальными пацанами как самый настоящий хулиган» бьет по мозгам и заставляет затягиваться снова и снова. Ване тогда кажется, что он никогда не чувствовал себя лучше. Дым едкий и хочется кашлять, но самый матерый из их компашки тогда смотрит на него с уважением и говорит: — Ниче, это пройдет. И правда проходит. Спустя ещё пару сигарет он совсем не кашляет, зато чувствует себя очень своевольным и независимым. Домой он идет с таким же настроением, гордо задрав подбородок и наплевав на то, что от него теперь несёт за три версты. Естественно, ему влетает. Естественно, отец смотрит холодным взглядом и сжимает челюсти, а мать с самым усталым выражением лица из арсенала спрашивает мученически: — Ну и зачем ты это сделал? Ну скажи, в чем смысл был? Против кого ты протестуешь? Теперь об этом смешно вспоминать, потому что вряд ли сейчас найдется тема, которую он не сможет обсудить с матерью или тайна, которую не доверит отцу. Но тогда переходный возраст бьёт гаечным ключом по голове, а груз ответственности на плечах кажется неподъёмным. Ваня смотрит прямо, никаких больше глаз в пол, говорите что хотите, он сильный и взрослый малый. Никто ему больше не указ, шах и мат. — Шах и мат, — говорит Ваня деду, картинно сбивая его фигуры с доски. Тот почему-то все равно не выглядит раздосадовано или хотя бы огорченно, наоборот: улыбается гордо, весело. — Ну, гроссмейстер, отыграться-то дашь? Они переглядываются, и Ваня берется заново расставлять фигуры. Он исподтишка следит за эмоциями на чужом лице, но, как ни старается, не может найти среди них ни разочарования, ни злобы, ни раздражения. Разве что, пару раз проглядывает грусть. Эти выходные он должен был провести дома в наказание за свое «Да, я курил, мам, и что?», но в конце концов сбегает, шатается где-то, а под вечер без предупреждений приезжает к деду. Тот ни о чем не спрашивает и ничего не говорит, ни слова о той ситуации, о которой, Ваня уверен, ему уже должны были доложить. Все, что он делает после того, как открывает дверь – спрашивает, с ним ли Лиза, нужен ли чай и в курсе ли родители, а потом самолично звонит Филиппу и отпрашивается за него. После пары кружек чая и странного ток-шоу по ТВ они садятся за шахматы. — Ты мне пешку свою просто так отдаешь, что ли? – поддевает его дед и забирает черную фигуру на свою сторону, — Или запал иссяк? Ваня хмурится и упорно не встречается с ним глазами. Дурак, задумался, такой ход проворонил. — Не иссяк. Они молча играют ещё пару минут, и тишина начинает так давить, что даже тиканье электронных часов в углу комнаты бесит. В конце концов Ваня не выдерживает. — Ну чего ты молчишь, а? — вскрикивает ломающимся голосом, — Давай, скажи, что я позор семьи, что я порочу ваше честное имя или что тебе за меня стыдно? Давай, говори уже! Или хочешь сказать, тебе родители не настучали? Дед даже не поднимает на него взгляда, только продолжая потирать подбородок, будто он действительно искренне озабочен удачной комбинацией на доске, и это выводит ещё сильнее. Ваня почти в отчаянии, он хочет, чтобы его уже наконец наругали и с позором выгнали за дверь, как и полагалось в такой ситуации, и тогда наконец паззл в голове соберется, все станет правильным и на своих местах. Но дед убивающе молчит, вместо этого съедая ещё одну его пешку. — «Настучали», конечно, — обыденно говорит он, будто обсуждая с внуком погоду или то бессмысленное шоу, которое пол часа назад шло по телеку, — Только что мне тебе говорить? Я сам, знаешь во сколько курить начал? Лет в двенадцать, если не раньше. Ваня в замешательстве, честно. После пронизывающего холода от отца и драмы одного актера от матери он не был готов к такому пофигизму на психологическом уровне. Кроме того, с этим пофигизмом внезапно приходит и какое-то призрачное ощущение бессмысленности совершенного поступка. Не оценили твой протест, Вань. Иди в кровать. — То есть, тебе плевать? Дед наконец отрывается от доски. — Ну почему плевать, не плевать, конечно, — он внезапно поднимает глаза, и смотрит прямо, как в душу, честное слово. Ваня сейчас ненавидит этот взгляд, фирменный, с печатью, под ним всегда чувствуешь себя беззащитным, кажется, что тебя видят насквозь, — Если бы ты просто курить захотел, ну там, перед девчонкой выпендриться, или перед пацанами своими, это одно. Но ты же это всё им, родителям на зло, правильно я понимаю? Идите к черту. — Нет, не им, мне от них ничего не надо, пусть хоть оборутся на меня, — кричит, вскакивает, руки в карманы сует и раздраженно взад-вперед ходит, так в фильмах делают, он видел, — Я не их собственность, окей? Буду делать так, как хочу. Ваня еще немного пыхтит и резко разворачивается, смотрит с вызовом, волосы себе ерошит. Давай, нападай мол. Дед долго молчит и вздыхает, явно с мыслями собирается. — Вань, — не нападает, голос у него совсем странный, непривычный,— Не сердись ты на них, на меня тоже не сердись. Я никогда не хотел, чтобы ты мне соответствовал, на меня похож был, чтобы марку какую-то держал, и другой ерунды. Я только хочу, чтобы ты все решал сам. Чтобы делал то, что считаешь нужным, а не «назло бабушке уши морозил». Я, может, где-то не прав был, ты прости меня, Вань. Простишь? Дед замолкает и крутит в руках трубку, глядит пристально-пристально, а в глазах у него Ваня вдруг видит столько любви, что захлебывается, в секунду теряя весь свой боевой настрой. Иссяк запал, или как там. Дед смотрит на него через всю комнату с такой нежностью, как на сокровище, как на съемках несколько лет назад, когда у Вани за спиной трепыхались проволочные крылья, а на голове завивались кудри. Как во время грозы, как в ночь родительского отъезда и как каждый чертов раз, когда они видятся. Ване немного хочется плакать и совсем не хочется больше курить. Он кивает. Прощаю, мол. Дед выдыхает, облегченно, кажется. — Ну, Вань, —шепчет, — Напугал. Артист. Артист этот не прикладывается к сигарете больше ни разу лет до восемнадцати.

****

— Давай заруба, — с этих слов Тихона обычно ничего хорошего не начинается, —Одна затяжка – один анекдот. Ваня все ещё слегка потерян в своей голове, но кивает, потому что если это Тихон – то он за любой кипиш. И добавляет «Ты первый», чтобы выиграть себе время на подумать. Жизневский затягивается и кивает, ну хорошо, мол. — Приходит как-то улитка в бар, а бармен возьми, да и выстави её на улицу. Через неделю она возвращается и спрашивает: «Ты зачем сейчас это сделал?». Смешно скорее от того, с какой надеждой во взгляде на него смотрит Тихон, ожидая реакции. Ваня затягивается и тоже говорит: — А прикинь, мы вот щас снимаемся, стараемся, душу вкладываем, а на выходе неожиданно говно получится. Вот это будет анекдот. Тихон не смеётся и ничего не отвечает. На «Ночных стражах» Ваня на площадке прилипает к Леониду Исааковичу. Дело кажется фильмом голливудского уровня, но на выходе он тонет в оскорбительных комментариях и разносных статьях. «Ночные стражи — крупнейший провал года», «Не вровень деду: Иван Янковский запачкался в третьесортном фильме». Ваня тогда на минуту представляет, как дедушка запирается с каждым из этих журналистов в классе и проводит разъяснительные беседы о том, чего он должен стыдиться, а чего нет. Становится немного смешно и намного легче. Часто Ваня размышляет о том, как он странно рано у родителей появился. Они сами тогда, по сути, ещё совсем зелеными были, может поэтому на первых порах воспитание его скакало от запирания в комнате на год до дорогущих подарков и поездок в Америку. А иногда и все вместе. Дед каким-то образом умудрялся уравновешивать эти эмоциональные качели. С ним удавалось стоять на грани общения с мудрым взрослым наставником и юморным приятелем. С ним можно было и побеситься, и помолчать несколько часов, при этом не чувствуя себя странно. Теперь Ваня назвал бы это «психологической зрелостью для воспитания детей», а тогда ему это казалось чудом. — Ну и похер, —говорит Тихон после МХАТовской паузы и затягивается вновь. Ваня смотрит выжидающе. — Приходит мужик к батюшке, просит исповедовать. Батюшка ему, мол, рассказывай, что сделал. Мужик и говорит: «пришел как-то раз к бабе обои переклеивать, ну переклеил, а тут дождь пошел. Остался у неё, и переспали. Потом к другой бабе пришел помочь ей мебель переставить. Пока переставлял — дождь пошел. Ну остался у неё, переспали. Просит меня дружбан с машиной в гараже помочь…», — Тихон даже не улыбается, а Ване уже смешно, если честно, — «Пришел, помог, а тут дождь. Ну я остался, и с дружбаном тоже переспал». Ваня думает, что это конец анекдота и не только анекдота, но Жизневский добивает: — А батюшка смотрит на него и говорит: «Иди-ка ты отсюда нахуй, пока дождь не пошёл». Смеются хором и явно слишком сильно, чем шутка того заслуживает. Ваня тушит почти не начатую сигарету об мокрые деревянные перила. Такое уже всё равно не переплюнешь. Он пару раз представлял, какой могла бы быть их встреча, деда и Тихона. Они наверняка поладили бы, сто процентов. Тихон бы вдруг стал уважительно-сдержанным, руки пожал, может сморозил, что тот – его кумир детства, а потом спешно добавил «но я не в том смысле, что вы старый». А дед, скорее всего, минут пять ломал бы комедию, разыгрывая пренебрежительного и строгого главу мафиозного клана, пока не запугал бы Тихона до смерти. А потом бы рассмеялся. Точно.

****

Когда время давно переваливает за полночь, они с Лизой сидят на кухне и ржут как подорванные над абсолютной ерундой. Сестре тринадцать, но она уже шутит лучше совершеннолетнего Вани, он ей даже завидует немного, по-белому. Но не сейчас, сейчас он смеется. В коридоре слышатся шаркающие шаги, а потом в дверном проеме показывается Коля. Видеть его в обстановке этого дома слегка непривычно, в обычные дни братья деда редко тут появлялись, но сейчас в квартире с завешенными зеркалами собралась вся семья. Ваня моментально затихает, чувствуя укол вины где-то под ребрами. Сейчас он их пристыдит и правильно сделает, какого черта разошлись. Сам не знает, чего разошлись. Эмоции выходят. Истерика. Но Николай только тепло улыбается, и его улыбка сквозит каким-то вселенским пониманием. — Хохотушки, — полушепотом говорит он и прикрывает им дверь, сам проходя в сторону ванной. На улице май, окно нараспашку, и хвостик у Лизы от слабого ветра слегка покачивается. На щеках засохшие дорожки от слез в свете уличного фонаря выглядят серебристыми. Ваня смотрит на неё, не моргая, и чувствует, как то, что он всю жизнь считал тяжким грузом ответственности на своих плечах, внезапно принимает форму крыльев. — Вань, — тихо спрашивает сестра, перехватывая его взгляд, — как ты думаешь, он бы не обиделся, что мы тут смеемся? Получается только криво улыбнуться и сморгнуть влагу с глаз. — Нет, ты что. Он бы обрадовался. Он бы понял. И Ваня правда уверен в этом. Дед бы понял, он всегда понимал. Он бы точно не хотел, чтобы его вспоминали с болью, чтобы его история осталась в чужой памяти слезливой драмой. Шутил часто: «Я, как оптимист, люблю бывать на кладбищах – кругом одни плюсики!». Его плюсик теперь поставлен в стройных рядах Новодевичьего. Лиза кивает и кладет голову Ване на плечо. Он шумно выдыхает горечь, обнимает её совсем крепко и слабо раскачивает туда-сюда. Я не хочу быть таким же, как ты, но я хочу, чтобы ты мной гордился.

****

— Я и так горжусь, —чужой голос вырывает Ваню из дремы. Дождь уже почти закончился, и вокруг только глухая тишина, прерываемая шлепающими с крыши каплями. Янковский поднимает глаза, не спрашивая о том, сказал ли он вслух последнюю фразу. Если окажется, что Тихон прочел его мысли, Ваня, если честно, даже не удивится. Он лежит у Жизневского на плече и заглядывает в глаза, которые горят чем-то родным и успокаивающим. Тихон поднимает руку и гладит его по голове. Натурально гладит, как кота или ребенка, за ухом чешет. Нужно бы возмутиться или посмеяться, на край, но слова не идут. — Чего ты такой, м? – спрашивает тихо, обеспокоенно, — Совсем ушатался? Надо отвечать, думается Ване, так что он бросает первое попавшееся: — Да нет, просто устал ждать уже. Где они там застряли? Отлипает-таки от Тихона и потягивается, разминая затекшие мышцы. Он мотает головой, волосы растрепываются, но непрошенные мысли все отказываются уходить. —Да черт их знает. Давай глянем. В следующую секунду Тихон соединяет пальцы в бинокль и прислоняет к глазам. — Вот уже близко совсем, отвечаю, через полчаса будут. Ваня резко поворачивает голову в изумлении. В районе желудка что-то дрожит и скручивается, парализуя. — Откуда ты, — он судорожно глотает воздух, — Откуда ты знаешь? Тихон переводит на него взгляд, в больших глазах озорство и смешинки. — О чем? Что они близко? Ну, — он подмигивает, а воображаемый бинокль из рук распадается, — Секрет.