Переиграть!

      Луна горделиво сияла на небе, заставляя меркнуть тусклые звезды под своим покровительственным светом, улыбалась бусами кратеров, пока разглядывала своё отражение в ровной глади морской воды. Но её самолюбование продолжалось недолго: ветер сонно перевернулся на другой бок, причмокнул губами, прогоняя мелкую рябь по поверхности моря, и, нагнав волны, удовлетворённо всхрапнул. Те начали играть сонную мелодию прибоя на остриях камней, стене утёса и влажном воздухе.       Сергей сидел на пледе, нервно полируя подушечками пальцев ножку бокала, Олег собирал из подручных средств светильник, про который они, как полагается всем новичкам, забыли даже подумать, а внушительный по своим размерам чёрный мотоцикл соревновался с луной, освещая пространство вокруг; по всем признакам у них был образцовый ночной пикник. Волков, успешно завершив свою конструкторскую деательность, сел рядом со своим другом и продолжил ругать несправедливую систему высшего образования:       — Если так подумать, то… Что произошло? Ты писал диплом, всё шло хорошо, даже твоему научнику всё нравилось! А потом, на защите, тебе предъявляют, что твоя работа не соответствует какому-то там ГОСТу. Это вообще как?       Сергей глубоко вдохнул и, словно проснувшись, начал сонно разминать шею, слушая, как похрустывают позвонки. Он покосился на Олега, на секунду задумался и, разгибая затекшие ноги, сказал:       — Пути комиссии неисповедимы. К тому же я сильно запинался. А ты знаешь, что неуверенных у нас не любят, — его губы тронула смущённая улыбка.       Волков покачал головой, вынимая из внушительных размеров чёрного рюкзака бутылку вина, три контейнера, набитых клубникой, и небольшой плёночный фотоаппарат. Последний он некоторое время повертел в руках, любовно поглаживая серебристный корпус пальцами, и прицелился на луну. Всё это время Сергей почти не моргая наблюдал за ним, был не в состоянии оторвать глаз от слегка подсвеченного фарой мотоцикла силуэта друга.       — Давно ты в последний раз проявлял плёнку? Помню, ты говорил, что снимал рассвет, когда был в пустыне… — на последнем слове Разумовский замялся.       — А, ты про поездку в Астрахань? — Олег коротко улыбнулся, крутя какое-то колёсико на фотоаппарате. — Да, я проявил. Даже пару фоток с собой взял: очень хотелось тебе показать.       Волков выудил небольшую папку из внутреннего кармана рюкзака и протянул её Сергею.       — Сначала там будут фотки из города, потом из леса, а дальше – как раз барханы. Правда, — он скептически посмотрел на темноту вокруг и снова неловко улыбнулся, — вряд ли ты что-то увидишь. Неудачный момент.       Тем не менее Разумовский достал фотографию рассвета и даже смог рассмотреть её. В темноте ночи были видны только очертания огромных песчаных волн и покоящийся между ними яркий шарик солнца, но Сергей смог представить мягкий тёплый ветер и удары песчинок по лицу. Непонятное беспокойство закопошилось в нём, и он поспешно положил фото обратно в папку, ровно на то же место, где оно и лежало до этого.       Мужчины молча сидели на самом живописном утёсе в округе, пили вино, ели клубнику и меланхолично смотрели вдаль. А Сергей пытался избавиться от ощущения, что трава сделана из картона, небо нарисовано акварелью, а он сам – персонаж мультфильма. Всё было до ужаса нереальным: таким далёким и призрачным, словно сквозь толщу стекла или ночной туман. Ни холод влажного воздуха, ни запах одеколона Олега, ни яркий свет луны не приводили его в чувство. Пустота сжирала всё на своём пути, оставляя его незаметной крошкой в звенящей темноте.       Волков закурил. Огонёк зажигалки осветил его пальцы, их жёсткую смуглую кожу и короткие ногти. Сигаретный дым был горьким и тяжёлым. Олег с интересом взглянул на Сергея, наливающего себе полный бокал вина уже третий раз подряд.       — Так хорошо и спокойно. Даже не верится, — задумчиво проговорил военный.       — Даже не верится… — ответил Разумовский, неосознанно повторяя, словно эхо.       — Снова тревожные мысли, Серёж?       В ответ он лишь неопределённо мотнул головой, закинул очередную клубничину себе в рот и взял ещё одну. Ягоды были крупными, но немного раздавленными и оставляли липкие красные разводы на пальцах. Клубника лопнула в его руке, разливаясь алой лужицей по ладони. Он взглянул на неё: сок, словно кровь, чернел в темноте ночи и лунном свете.       По его телу прошла мелкая дрожь, когда он ощутил холодный нож в своей руке, и, взглянув на него, почувствовал, что тревожная пустота исчезла, уступая место оглушающей злости на человека, которого он любил больше всех на свете. Лизнув ладонь, Сергей почувствовал металлический привкус на языке. Воспоминания вспыхнули, застилая ему глаза: изрезанные плечи, крики, бесконечный страх за себя и хлопки чёрных крыльев, пахнущих серой и болотом. Его предали, бросили, оставили на растерзание воронам. Ужас бурлил в нём, кричал оскорбления прямо в уши и зарывался давящими руками в голову. Сил терпеть больше не было, и Он вырвался наружу с криком полным ядовитой ненависти.       Искусственная ярость гонгом ударила в голову Разумовского, и он бросился на Волкова, заваливая его на траву и с ожесточением всаживая лезвие ему в горло. Оно зашло удивительно легко и, сверкнув чёрными каплями, вонзилось снова, но теперь – в грудь. Металл будто звенел о воздух, подпевая прибою и аккомпанируя отчаянному дыханию умирающего. Сергей сел на Олега сверху, продолжая надавливать на рукоятку и любоваться удивлением, страхом и злостью, переливавшимися на его лице. Военный взмахивал руками, хрипел, пытался столкнуть убийцу, но сил у него хватило только на один слабый удар в рёбра. Отчаянно вглядываясь в глаза своего друга, Волков заметил, как сильно они пожелтели. И это было последнее, о чём он успел подумать.       Он замер, смотря стекленеющими глазами на луну и полное звёзд небо. Сергей глубоко дышал, прижимаясь к Олегу всем телом, и глухо засмеялся, когда не услышал его дыхания. Кровь лужицей собралась на воротнике кожаной куртки и растекалась вокруг головы, превращая жёсткие локоны его волос в патлы. В Разумовском бурлило ощущение власти над жизнью, силой, болью и доверием. Она скользила в нём, словно змея, и гладила, долго гладила замёрзшее сердце. Удары, хрип Волкова и звон ножа вились в голове Сергея стаей диких чёрных птиц. Он был доволен собой.       Но злость грелась недолго: адреналин схлынул, хлопки крыльев исчезли, руки начали мёрзнуть, к горлу подступили рыдания. Он поднял голову с надеждой на беспокойный сон, но, увидев рукоять ножа, торчащую из груди друга, зарычал и ударил кулаком влажную траву. Тоска тонкими ледяными иглами вонзилась в него.       Он убил Олега Волкова.       Он убил Олега Волкова, перерезав ему горло и воткнув нож в сердце.       Он убил своего лучшего друга и спасение от чудовища.       Он убил свою жизнь и надежду.       И он правда любил его.       Это было невыносимо: чувствовать остывающее тело, видеть нож, боль в любимых глазах, ощущать липкую кровь на своих руках и осознавать, что именно ты виноват в этом. Мир замер: шум прибоя исчез, пара неугомонных сверчков замолкли. Всхлипы, рычания и нервные подёргивания скрючившегося над трупом Сергей напоминали конвульсии — бесконечный ужас с добавлением превышающего все допустимые нормы чувства вины.       Отчаяние билось в Разумовском ураганом, а он падал всё ниже и ниже, чувствуя, что монстр внутри него кричит от удовольствия. И ему тоже было приятно. Приятно ощущать, что угодил Ему, получил похвалу за старания и разливающееся в груди тепло. Вот только сердце его горело, а похвала была выдана болью, красными полосами по спине от Его длинных когтей.       ʺТы его убил!.. Убил!.. УБИЛ!ʺ       ʺЖаль себя, да? Да?! …ведь было не так, да, Серёженька?!ʺ       Всё больше и больше мыслей роилось в голове Сергея: логичных, тревожных, драматичных. С шумом они проносились мимо него и оглушали, оставляя со звоном в ушах и без воздуха в лёгких. Было по-настоящему страшно.       ʺСпрячь тело! Скинь его в море! Никто ничего не найдёт!ʺ       ʺ…и отправят в психушку!.. Ты ведь туда хотел, да?!ʺ       Лишь одна из мечущихся мыслей была замечена им в этом паническом шторме, и он выкрикнул её так громко, как только мог:       — Всё было не так! Всё! Было! — рыдания мешали ему. — Не! Так! Не так! Надо переиграть! Переиграть! Было не так!       Всхлипывая, Разумовский не сразу ощутил тяжёлую руку на своём плече, но когда заметил её, то дёрнулся так, что сам себя напугал. Он поднял голову, но не увидел ни окровавленного ножа, ни замершего взгляда, ни изрезанной шеи. Только Олег, вопросительно смотрящий на него и старательно сдерживающий улыбку.       — Ты… Ты так себя обычно не ведёшь, Серёжа… Что случилось?       Разумовский не мог понять, что происходит, но точно хотел взглянуть в лицо воскресшему. Он приподнялся на коленях и замер над Волковым, разглядывая его живое лицо и сверкающие интересом голубые глаза. ʺЖивой и здоровый…ʺ – пронеслось в голове у Сергея, и он почувствовал, что начинает сходить с ума от калейдоскопа чувств.       — Как… Как ты… — Разумовский начинал заикаться от страха. — Неправда…       Чувствуя, что паническая мысль сейчас взорвёт ему голову, он сел на траву рядом с Олегом и, продолжая смотреть ему в глаза, ощутил, как слёзы медленно, будто нехотя начинают снова катиться по щекам. Волков быстро понял, что делать: обнял его и прижал к себе, аккуратно поглаживая по голове.       — Тебе плохо, Серёж? — с беспокойством спросил Олег и, не услышав ответа, взял Разумовского за подбородок. — Серёжа? Разумовский? Серёжа!       Прикосновения Волкова были аккуратными и спокойными. Его руки пахли сигаретами и клубникой, напоминали о милом пикнике на утёсе у моря. Ладони медленно теплели, пальцы становились тоньше. Всё таяло в мягкости и тепле, а паника схлынула, уступив место сонливой лени.       Чьи-то маленькие руки дёргали Серёжу за подбородок. Над ним стоял мальчик лет одиннадцати и обеспокоенно его будил, повторяя имя и фамилию Разумовского тысячу раз за секунду. Свет сочился сквозь кремовые шторы и падал на зеленоватые холодные детдомовские стены и Серёжино лицо. Первые мелкие веснушки уже рассыпались по его щекам и старались забраться на нос. Он что-то невнятно промычал и недовольно разлепил один глаз.       — Серёга! Ну ты и спа-а-ать… Что случилось с Волком? — интонации голоса были очень тревожными, поэтому Разумовский открыл и второй глаз.       — Каким волком?       — Что случилось с Олег..       Прервав его, комнату вбежал другой мальчишка, Денис, надоевший доброй половине детей своим гиперактивным поведением, и начал суетливо что-то рассказывать. Серёжа почти ничего не понял из шумного неорганизованного потока слов, поэтому быстро сел на кровати и окликнул его. В ответ ему прилетела едкая усмешка и очень остроумная фраза:       — Допрыгался твой Олег! Довыступался!       У Разумовского похолодело где-то внутри. Он, словно во сне, встал и сделал несколько шагов по направлению к пришедшим.       — Что ты имеешь ввиду?       Денис взглянул на него, глуповато улыбнулся и громко заговорил, иногда прерываясь на нервный смех:       — Я сбежал, чтобы погулять. Иду мимо цирка и думаю, интересно, как Волк там поживает…       — Волк в цирке не выступает! — протестующе воскликнул Серёжа.       — Может, и не выступает. Но там скорая была, а ещё носилки были, где он лежал, я издалека заметил.       Разумовский отвернулся от него и посмотрел в окно. Ветки деревьев с редкими листьями беспокойно качались из стороны в сторону. Через форточку залетал нетерпеливый мартовский ветер и слегка покачивал короткие рыжие волосы на голове. Тревога шариком-попрыгунчиком металась у него внутри, задевая лёгкие и желудок, который недовольно забурлил в ответ на такую грубость. Но Серёже было не до него.       Быстро схватив вязаную кофту с тумбочки, Разумовский выбежал из комнаты, игнорируя вопросительные восклицания разбудивших его ребят. Он почти перелетал через лестничные пролёты: перепрыгивал через три-четыре ступеньки, кое-как держась за перила. Солнце кололось в глаза лучами, заливалось в помещение сквозь заляпанные, пыльные стёкла окон. Серёжа перестал осознавать, что происходит вокруг: стены и поручни слились в одно широкое полосатое полотно, а свет пребольно бил в глаза. У него задрожали колени, он оступился, совсем чуть-чуть промахнувшись мимо ступеньки, и упал: коленки ударились прямо о каменные ступеньки. Боль молнией метнулась по его ногам, расползаясь тонкой царапающей паутинкой.       Мальчик переполз на ровную поверхность лестничной площадки, обречённо сел и с такой злобой взглянул на пробивавшийся сквозь окна яркий свет, словно только он был виноват во всех бедах человечества. Мальчику хотелось тихо-тихо плакать и обнимать Олега, который всегда знал, как его защитить. Разумовский закашлялся от подступающих слёз, пыли и бега и закрыл глаза, ощущая, как под веками крутятся чёрные точки.       "Может, Дениска наврал всё? Просто пошутил, чтобы меня напугать?" — с надеждой подумал Серёжа, но щелчок прожекторов и яркая вспышка прервали его. Он удивлённо хлопнул глазами, смаргивая слёзы, и огляделся по сторонам. Расписной купол цирка раскинулся над ним, перетекая в алые стены, загороженные рядами тёмных сидений. Манеж сиял под ярким светом, поэтому Разумовский не сразу заметил маленького акробата, стоящего на небольшой площадке прямо под куполом.       — Ап! — крикнул мальчишка сам себе и, покачиваясь, торопливо пошёл по туго натянутому канату.       Приглядевшись к размашистому шагу и коротким чёрным волосам на его голове, Серёжа с ужасом понял, что Олег всё-таки решил попробовать себя в роли акробата. Но вокруг никого не было. Как по волшебству, всё затихло.       — Нет! Олег! — Разумовский в панике вскочил и побежал к канату, несмотря на режущую боль в коленях. — Слезай оттуда! Олег!       Волков вздрогнул, услышав своё имя, и оступился. Он потянулся к канату, чтобы схватиться, но было поздно: он уже летел вниз, неловко взмахивая руками. Серёже казалось, что это длилось вечность: падение Олега и его испуганный крик. Сердце выбивало тревожную быструю дробь, а коленки, казалось, раскрошатся через секунду. Но развалился на части только он сам, когда услышал глухой удар тела о деревянный пол арены и тихий хруст позвонков.       Серёжа вскрикнул и сел рядом с Волковым. Подёрнутый страхом стеклянный взгляд его смотрел под купол цирка: туда, где золотой краской было нарисовано сияющее солнце. Изо рта Олега медленно вытекала кровь. Серёжа стёр тонкую струйку с щеки и положил разбитую голову друга к себе на колени, поглаживая пальцами высокий лоб.       Примерно минуту он совсем ничего не понимал: вспоминал летние прогулки и редкие ночные разговоры. Ему не верилось, что его друг мёртв. Возникло дежавю: будто бы он не в первый раз чувствует кровь Олега на своих руках, не впервые смотрит в его остекленевшие глаза и не слышит его дыхания. Чувство вины грубо залезло в Серёжины мысли, и он наконец-то дал волю слезам.       ʺТы! Ты виноват в этом!ʺ       ʺЕсли бы ты не крикнул, то он бы не упал!ʺ       ʺВинова-а-ат! Ты винова-а-ат!ʺ       Разумовский зарылся пальцами в слипающиеся от крови волосы Олега и начал судорожно их перебирать. Густая багровая жидкость липла к его ладоням. Он чувствовал сладковатый запах пота, холодный – железа и очень сильный – серы и затхлости. Тихо всхлипнув, Серёжа обнял голову друга и прижал к себе, покачивая. Позади шумно хлопнули крылья, а над мальчиком снова вспыхнули прожекторы.       — Это всё ненастоящее, ненастоящее… — непрерывно бормотал Разумовский, раскачиваясь всё сильнее. — Мне кажется. Олег здесь, и он настоящий.       — Пр-равда, он мёр-р-ртв, дор-рогой Серёжа… — сказал бурлящий голос ему на ухо.       Повеяло запахом болотной трясины и булькающего ведьминого варева из лягушек и гнилых коряг. Его пузырьки дрожали и лопались, только заслышав букву ʺРʺ из пасти монстра, севшего к Серёже за спину.       — Мёр-р-ртв… Ты говор-рил, что у него не получится! Что это слишком сложно для него! Олежа р-решил тебе доказать!.. И ты его убил! — не унимался ворон, тычась острым клювом в вспотевшую от страха шею мальчика.       Разумовский почувствовал, как страх сковывает его тело, и понял, что скоро перестанет контролировать себя. Сжимаясь в ужасе, он думал о том, как сильно любил Олега и как сильно хочет снова видеть его живым. Но почему-то всё вокруг казалось ему очень неправильным, а дежавю не отступало.       — Я не убивал.. его! И не хотел этого! — Серёжа старался перекричать тяжёлое дыхание монстра. — Это неправильно! Всё было не так!       — А как же? — тихо прошелестел голос.       — По-другому! Всё надо переиграть! Переиграть!       О его спину ударилась волна оглушительного низкого хохота. Мальчик согнулся и ещё сильнее прижался к телу Олега, борясь с желанием начать молиться. Он весь дрожал от страха, прохладного ветра и чувства вины, которую так старательно отрицал. На самом деле, он действительно думал, что виноват, что из-за него друг оступился и полетел вниз. И ворон за Серёжиной спиной прекрасно знал об этом. Монстр гладил его клювом по уху, словно успокаивая, и обдувал холодным дыханием и без того замёрзшего мальчика.       Разумовский поднял голову и посмотрел на ряд сверкающих лампами прожекторов. Маленькие искорки сыпались из них, падая на ткань купола цирка, деревянный пол и ограждение манежа. В какой-то момент мелкие брызги начали собираться в капли огня и ливнем загремели по разгоравшемуся полу. Серёжу обдало сильным жаром: огонь быстро скакал по стареньким доскам прямо к нему, алый шатёр цирка полыхал. Вдохнув дым, мальчик закашлялся, но только сильнее прижался к Олегу и наклонился к полу. Чувство искусственности происходящего не покидало его, поэтому он решил держаться до последнего.       Серёжа чувствовал, что его лицо обдаёт потоками мягкого тепла, а руки перебирают жёсткие волосы. Открыв глаза, он увидел небольшую зелёную лужайку с неровно подстриженным газоном. Трава немного кололась, а шею поглаживала тонкая ветка цветущей яблони. Игривый майский ветер дергал Разумовского за длинные рыжие волосы и оставлял на его щеках прохладные поцелуи. Олег развалился на траве, положив голову на Серёжины колени, и качал ногой в такт игравшей в парке музыке. Издалека доносился запах дымка и жареного мяса. Было хорошо и спокойно.       Серёжа уже полчаса ковырялся в учебнике по астрономии, пытаясь разобраться со вторым законом Кеплера, и иногда ругался на витиеватые формулировки.       — Олег? — Разумовский толкнул в плечо успевшего задремать у него на коленях Волкова.       — А… — тот потянулся и недовольно открыл глаза. — Очень удобно спать… Тебе что-то нужно?       По сонному лицу Олега плавали тени от листьев яблони и скользили лучи солнца. Его голубые глаза, прикрытые короткими ресницами, поблёскивали то ли ото сна, то ли от недовольства. Локоны волос аккуратно перетекали между пальцев Разумовского. Он невольно залюбовался игрой света, аккуратными губами друга и тяжёлым взглядом, который и вырвал его из оцепенения.       — Ты знал, что Кеплер сопоставлял характеристики движения планет с закономерностями музыкальных гамм, — Серёжа явно углубился в цитирование, — длиной сторон многоугольников, вписанных и описанных в орбиты планет? И он тыкался так много-много лет. Относительно всё это, конечно, но ты просто подумай, что он делал!       — Фигней занимался? — с издёвкой проговорил Волков, вероятно, будучи всё ещё немного раздражённым из-за прерванного сна.       — Ну… типа. Хотя в конце концов у него что-то и получилось, но представь, что было бы, если бы он просто безрезультатно сопоставлял всю жизнь..       — Привет, мальчики! — за рассказом Разумовский не заметил подошедшую к ним Дашу, новую девушку Олега. — Что делаете?       — Астрономией балуемся, — как можно более нейтрально ответил Серёжа и резко убрал свою ладонь из волос Волкова, снова уткнувшись в учебник.       — Интересно? — опять спросила девушка.       Разумовский, не ответив, снова зарылся в астрономические законы, но думал совсем не о них, хотя астрономия была почти единственным предметом из тех, что ему ещё не приелись. Мысли парня занимали новые отношения Олега. Почему-то Серёжа ощущал себя преданным, чувствовал будто Волков перестал дружить с ним. Ревность начала донимать Разумовского каждый раз, когда он видел своего друга с Дашей, и копошилась в нём, как потревоженный угорь. Он даже подумывал дать этому угрю ревности настоящее имя, но так и не решился, потому что его лучшим вариантом был Игорь Угорь. А звучало это до ужаса несерьёзно.       Сейчас же Серёжа опять сидел и чувствовал, как это существо обвинительно ворчит на Олега. Мелкими облачками клубились обида, тоска и грусть, угрожая выпасть дождём громких слёз на следующей неделе. Но прогнозы погоды часто меняются.       — Мы же встретимся сегодня, как планировали, дорогой? — будто между делом проговорила Даша, садясь на траву рядом и взбивая руками короткие рыжие волосы на своей голове.       — Конечно,— коротко ответил Волков, внимательно смотря на её предплечья, усыпанные веснушками, и сел, чуть не ударившись о Серёжин лоб.       Морщась и стараясь не замечать, как прохладно стало коленям, и не чувствовать копошащейся ревности, Разумовский ещё сильнее уткнулся в книгу. Но все его усилия оказались тщетны, когда он заметил, что Олег начал целовать Дашу, нежно поглаживая её по волосам и шее, а после, приобняв за талию, прижал к себе. Серёжа поднял брови, больше раздражённо, чем удивлённо, и быстро ушёл, пробормотав неловкое ʺмне уже пораʺ. За несколько секунд облачка тоски превратились в тучи, а дождь перенёсся на сегодняшний день.       Парень почти бегом покинул парк, по пути чуть не сбив с ног маленькую светловолосую девочку, и направился в здание своего детдома, очертания синей крыши которого виднелись за густыми кронами высоких берёз. Серёжа не мог ни понять, ни объяснить, что он чувствовал: ощущать потерянность, одиночество и даже предательство со стороны Олега было очень необычным для него. Волков был для Разумовского лучшим другом, поддержкой и человеком с бесконечным кредитом доверия, но почему же Даша враз лишает его всех этих титулов? Серёжа не знал. Вбегая в прохладное и пахнущее свежей краской здание, он вспоминал, как плакал в одном из туалетов, сидя на подоконнике, и как Олег успокаивал его. Эти воспоминания были покрыты холодной изморосью тоски, несмотря на то, что отдавали чем-то светлым и добрым. Серёжа понимал, что такого как тогда больше не будет.       Мысли из грустных перетекли в яростно тоскливые, когда к запаху краски добавился ни с чем несравнимый аромат канализации. Разумовский пытался унять мельтешение разных образов перед глазами и сел прямо на пол, не заботясь о чистоте школьных брюк. В его голове клубился дым, медленно лишая его возможности ясно думать. Голубые глаза Даши, её рыжие волосы, покрытые веснушками плечи и мягкий голос наполняли его злостью. Дым мыслей закрутился: сначала медленно, почти лениво, а после воспоминания о случившемся поцелуе – ожесточённее, грубее, тревожнее.       Серёжа раздражался, силясь понять себя. Его руки сжались в кулаки и несколько раз грубо ударили по старой плитке пола. Запах серы и болотины быстро заполнил помещение. Перед глазами прыгали жуткие образы: залитая кровью шея, лицо с пустыми глазницами, раскинутые в стороны руки, окровавленная одежда. И везде эти бесконечные веснушки: на кончиках пальцев, на небе, на разорванной ткани, на ноже, во взгляде. Мир лихорадочно покрывался пятнами, но сквозь них проступали залитые кровью остекленевшие голубые глаза.       Он плакал и тихо всхлипывал, то и дело бормоча: ʺОн не может, он не будет, он не долженʺ. Тоска, царапающая и неумолимая, сидела в Разумовском, убеждала его в бессмысленности душевших терзаний, но лишь потому, что Олег больше никогда не придёт к нему. Серёжа понимал, что остался совсем один. Его тихие рыдания отражались от плиточных стен, возвращались к нему и заворачивали в маленький кокон, где ему так хотелось укрыться.       — Я не хочу терять его… — тихо сказал Разумовский. — Я не хочу терять его.       Он болезненно улыбнулся: губы изогнулись, обнажая желтоватые зубы. Серёжа всегда думал, что Олег может быть только с ним и ни с кем больше, но Даша подорвала его уверенность. Вернее, любовь Олега к ней это сделала, но Разумовскому почему-то думалось, что во всём виновата девушка. Он чувствовал отчаяние вперемешку со злостью и не мог остановиться. Обнимая себя, он вспоминал прикосновения Волкова, его низкий медленный голос и тяжёлый взгляд.       — Всё должно быть не так… — отстранённо полуподумал-полупроговорил Разумовский и, поморщившись, продолжил. — Если бы можно было переиграть…       Он уткнулся лбом к себе в колени, закрыл глаза и начал глубоко дышать. Противный запах канализации с новой силой ударил ему в нос. Словно защищаясь от него, Серёжа дёрнулся в сторону и упал набок прямо на холодную влажную траву. Воздух, свежий, но немного колючий, без приглашения скользнул в уставшие лёгкие. Осмотревшись по сторонам, Разумовский понял, что лежит на пледе, на том самом утёсе у моря, где они с Олегом ели клубнику. Всё казалось очень понятным и простым: шумные волны, жгучий холод и спокойствие.       — Чувствуешь? — тихо сказал Волков, садясь рядом с Сергеем.       — Дышится легче.       Разумовский взглянул Олегу в глаза: всё та же темнеющая в ночи голубая радужка, короткие ресницы и тяжёлый взгляд. Разве что морщины прорезались в уголках глаз. Сергей слушал, как дыхание его друга сливается с шумом прибоя, и смотрел на сияющую луну. Свет из неё тёк, словно мёд, выводя ровные очертания потолка и стен. Луна покорно села в маленькую белую лампочку, освещавшую коридор, и, заглядывая в комнату, иногда показывала причудливые тени.       Разумовский окончательно потерялся: холодная трава сменилась на жёсткий матрас кушетки, голые ступни упёрлись в прохладный пол, а воздух стал немного затхлым. Торопливо взглянув на Олега, Сергей увидел только тающий в темноте силуэт, но шум волн всё ещё не затихал. Сквозь него пробивался отчётливый голос доктора Рубинштейна. Разумовский прислушался. Слова долетали до него будто через толщу воды, поэтом смысл их несколько размывался: ʺ…новый для вас. Возможно, появится спутанность мыслей или воспоминаний. Вы можете начать забывать что-то. Но это будет недолго...ʺ       Грохот воды усилился, и Сергей судорожно вздохнул. Его пугали перемещения, звуки, голоса: было страшно ощущать отсутствие постоянного, невозможность хоть немного замереть. Он пытался вспомнить хоть что-то, что видел, из-за чего плакал, но так и не мог добраться до сути. Невидимой стеной Разумовского отделило от воспоминаний, а он бессильно ударялся о неё, не желая замечать. Его не покидало чувство, что он потерял что-то необычайно ценное, что-то, что надо немедленно вернуть. От воинственных мыслей его отвлёк щелчок зажигалки.       У соседней стены сидел и курил человек, которому, похоже, было всё равно на тот факт, что он находится в психиатрической больнице. Дым, тяжёлый и горький, растёкся по помещению. Сергей узнал запах сигарет Волкова и неосознанно подался вперёд, вглядываясь в размытый силуэт.       — Олег?.. — дрожащий голос Разумовского прозвучал неестественно плоско.       Волков не реагировал: даже в его сторону не посмотрел. Сергей звал снова и снова, но слова просто отлетали стен, возвращаясь к нему бумерангом. ʺОлег, Олег, Олег…ʺ – звенело в ушах, разбиваясь. Разумовский не понимал, что он сделал. Или не помнил этого?       — Что бы ни случилось, я этого не хотел!.. — ещё более встревоженно, чем раньше произнёс он. — Олег?       У Сергея на душе скреблись птицы. Их длинные леденистые коготки погружались так глубоко под кожу, что, казалось, касались лёгких, могли разорвать внутренности. Олег сидел очень близко: всего в трёх шагах, но для Разумовского это ощущалось непреодолимым расстоянием. Его ноги стали неподъёмными, а руки будто прилипли к кушетке. Сергей очень сильно боялся, что Волков уйдёт, оставит его одного с мыслью о вине и дружбе.       — Олег? — в последний раз попытался он.       Конечно же, Волков не ответил. Он уже давно замер с дымящийся сигаретой в руке и, слегка ухмыляясь, смотрел на серый потолок. Сергей почувствовал, что его рёбра стягивает чем-то тугим: кости страдальчески заскрипели, загибаясь во внутрь. Дыхание стало тяжёлым, воздух – желеподобным, и Разумовский, словно рыба на суше, пытался хоть как-то дышать. Паника пришла так же быстро, как ушёл воздух из лёгких, а острый запах серы ударил ему в нос. И наконец он опять почувствовал Его присутствие.       Чёрные крылья лежали на боках Сергея и обнимали его, по-собственнически вжимая в огромные птичьи лапы, обхватившие его за бёдра. Птица снова заявил о себе едким запахом, ощущением удушья и чувством грязного удовольствия. Разумовский откинул голову назад и, прежде чем получить тяжёлый удар в затылок, заметил два ядовито-жёлтых огонька, сияющих в темноте. От них по спине пробежали мурашки, уходя куда-то под кожу, в низ живота. Сергей терялся в противоречивых ощущениях: отвращении, удовольствии и отчаянии. Ему казалось, что уже ничего нельзя изменить. Птица погладил его по шее когтистой рукой и замер, тяжело дыша в затылок.       Разумовский снова посмотрел на Олега. Казалось, его ухмылка стала немного шире и как бы говорила: ʺСтрадаешь, значит? А почему не сопротивляешься? Почему нравится?ʺ Сергей облизал сухие губы и, нагнувшись немного вперёд, снова позвал Волкова, ощущая, что его голос стал в разы тоньше и жалобнее. На Разумовского обрушился тяжёлый гудящий удар: это Птица проявлял своё хозяйское недовольство. Но он знал, что это было не всё. С интересом маленького ребёнка Сергей ждал, что же будет дальше, и ужасался своему желанию.       Паника и отвращение пересилили интерес, возвращая его в мир, где гудела голова и где Птица был угрозой, страшным монстром. Мелко вдыхая и выискивая глазами Олега, Разумовский пытался встать и подойти к другу, но, заметив, что он пропал, услышал тяжёлый, нарастающий, как лавина, хохот. Птица убрал руки с его плеч и, замахнувшись, полоснул его когтями по спине, разрывая нежную кожу. Сергей вскрикнул – больше от отчаяния, чем от боли – и снова посмотрел туда, где раньше сидел Олег. Страдание жгутом обвилось вокруг позвоночника и рёбер и стиснуло их, заставляя Разумовского сжаться в комок. Кровь побежала по спине, оставляя красные пятна на одежде, и начала капать на белые простыни. Сергей судорожно вздохнул и тихо застонал, до скрежета стиснув зубы.       — Нет, нет, нет… — отчаянно шептал он. — Нет, нет, нет… Всё неправильно, всё не так…       Воспоминания салютом взорвались в его голове. Спасение от боли: убийства, смерти, предательства – на кончике его языка. Паника колотилась в голове и сердце, разгоняя мысли в стороны стаями испуганных птиц. Надежда зажглась, придавая сил, и Разумовский выкрикнул:       — Надо переиграть!       Будто раздумывая, Птица на секунду замер, а потом, шумно взмахнув крыльями, улетел. Мир затих, и только едва слышное тиканье часов нарушало тяжёлую тишину. Разумовский глубоко вдохнул: воздух приятным теплом разлился по лёгким, раны на спине затянулись. Рёбра всё ещё немного гудели, но несмотря на это чувство облегчения и даже радости зажглось внутри. Темнота комнаты больше не пугала его — он улыбнулся. Разумовский закрыл глаза, вновь прошептал: ʺПереигратьʺ и склонил набок голову.       Нервно кусая губы в ожидании, он думал о том, что всё идёт слишком гладко: победа над Птицей, сказочное противоядие, отсутствие боли. Так ещё никогда не было, и это настораживало. Он вспоминал всё, что мог, и пришёл к выводу, что боль будет всегда: либо совсем скоро, либо очень неожиданно. ʺНо если я переигрываю много-много раз подряд, то, может быть, когда-то получится победить? Может, сейчас – тот самый выигрыш? – думал Сергей, стараясь нащупать возможность вырваться. – Сейчас мне нужен только Олег и больше никто. А он будет здесь. Прямо сейчас, и мы всё переиграем".       Сердце Разумовского застучало волнительно, когда он начал поднимать голову. Рассветное солнце уже заглянуло в комнату, заполняя её мягким полумраком. В углу, где раньше сидел Олег, всё ещё было темно, поэтому Сергей терпеливо вглядывался туда, надеясь увидеть очертания знакомого силуэта. Рассветные лучи забрали и в этот уголок, открывая ему пустое пространство. Он был совсем один.       Разочарование пришло не сразу: Разумовский силился убедить себя в том, что почти не надеялся увидеть Волкова. Но самого себя не обманешь – глаза защипало, и в них медленно начали собираться слёзы. Одиночество маленькой змейкой заползло в него и закрутилось вокруг сердца, стараясь согреть и пожалеть, но лишь больше ранило укусами и горьким ядом. Боль снова пришла – и слишком быстро, и почти неожиданно – заявила о себе, о своём не ушедшем Хозяине. Сергей пытался судорожно придумать, что делать дальше, но не успел: тяжёлые когтистые руки опять легли к нему на плечи. Влажное дыхание Птицы коснулось шеи Разумовского, и он зажмурился, обречённо опустив голову. От запаха серы болело в носу, но в то же время необычайно нежно растекалось в груди тепло.       — Не всё можно переиграть, Серёжа, — заботливо проговорил бурлящим голосом Птица, — некоторые ошибки уже не исправить, прошлое нельзя поменять. Ты не всесилен. И ты не можешь, прожив много раз разрывающую на куски боль, вернуть то, что потерял, потому что твои страдания не могут изменить случившегося. Бога нет, а даже если бы и был, то твои терзания были бы недостаточной жертвой.       От добрых, внимательных интонаций у Разумовского перехватило дыхание. Он открыл глаза и продолжил вытирать бегущие из них слёзы. Монстр за его спиной терпеливо ждал.       — А что мне делать? – отчаянно произнёс Сергей.       — Принять то, что у тебя есть: твою боль, твою силу, меня. Ты можешь подумать, что это одно и тоже – может, отчасти это и так – но когда ты поймёшь, как принять смерть Олега, как отпустить его – мы очень хорошо заживём.       Голос Птицы становился всё более мягким и ровным, всё более похожим на голос Волкова, но Сергей этого не замечал. Бурление ушло, уступая место таким родным и добрым интонациям – никакого страха. Будто гипнотизируя, монстр брал под контроль все движения Разумовского и направлял мысли.       — Правда? – произнёс Сергей, кивая, словно заводная кукла.       — Правда. Мы будем вместе, и нам будет хорошо. Но ты должен слушаться меня, – промурлыкал монстр, нащупав слабое место Разумовского.       — Слушаться тебя? — его кивания не прекращались. — Я буду.       Всё потемнело. Радужка налилась ядовито-жёлтым, а руки медленно сжались в кулаки. Птица завёл своего подопечного в огромную чёрную клетку, где сам был раньше, хлопнул дверью и повесил замок. Сергей ничего не видел, только чувствовал медленно пропадающий запах серы и почему-то думал, что совершил самую большую в жизни ошибку.