Самолётики

      Серое небо над Питером лишь сгущало и без того убогие краски унылого бытия.       Рыжий сиротка скучающе уткнулся маленьким носиком в подоконник, наблюдая за плывущими тучами. Они закрыли солнце от людского взора, как многие взрослые прячут подлинное счастье от детей. Да и от себя они его часто скрывают…       Сережа думал обо всем, о чем только можно и нельзя думать крохе… Его волновали унизительные комментарии Марии Ивановны к нарисованной Венере на черновом листке, и крики «мелкий извращенец», а также коверканье фамилии итальянского художника были чертовски неприятными для маленького ценителя искусства.       Этот ребенок был не понят, его волновали куда более важные вещи и глобальные вопросы, о которых взрослые и не догадывались.       Рыжий мальчишка имел фамилию, которая точно говорила сама за себя. Разумовский. Сережа и в правду был крайне сообразительным для своего-то возраста (и не только своего). Имел разум настоящий, а не поддельный, купленный. Просто купить пока было не на что, оставалось только зарабатывать знания кровью и потом.       Он заплакал.       Сам не знал почему.       Просто маленькие капли солоноватой воды стали стекать по розовым ребяческим щекам, оставляя мокрые дорожки за собой, словно указывая, что они здесь были. Просто так, невзначай. Рыжие локоны спадали на грязный пыльный подоконник прядями, Сережа вытирал личико рукавами фиолетового вязаного свитера с совой. Такую же сову он нарисовал красными и синими маркерами на своём рюкзаке. Так, по-сути, она становилась фиолетовой.       — Ты чего… Ревешь? — рыжий и не заметил, как Волков подкрался сзади.       Он выглядел достаточно грозно, несмотря на то, что был простым ребенком, таким же, как и Сережа. На лице мальчишки с тёмными, как воронье крыло, непослушными волосами, красовались ссадины и порезы, перекрытые лейкопластырями, а на кофте красовался Pokeball.       — Н-нет, я… — Разумовский испуганно съежился, отскочил от окна, обхватывая себя хрупкими, худенькими ручками. Объятия его успокаивали, а кроме самого себя рыжего обнять долгое время было некому. Он с Олегом знаком вот уже два года, но за это время как-то не отучился от странной и грустной привычки.       — Не ври, я же вижу.Серый, что опять?       — Тут уже не опять, а снова… Двойку по русскому поставили, потому что рисовал на уроке. Хотя я уже закончил это дурацкое сочинение!       — А рисунок где? Покажешь?       — У меня его Мариванна забрала, —Серёжа пробурчал это, подходя обратно к окну. Он всегда казался Олегу самым спокойным ребёнком в детдоме. Сейчас Разумовский был самым тревожным: он нервно стучал пальцами по подоконнику, рваными движениями сдирая засохшую краску с белым оконных рам.       — А… Подожди здесь! Я сейчас вернусь. — Волков, вспомнив одну интересную вещь, убежал в глубины тёмного коридора с каменным мокрым полом. Было слышно, как мальчик поскользнулся и чуть не грохнулся со всей силы.       Серёжа горько вздохнул — неосторожность друга когда-нибудь сильно ему навредит. Он отвернулся к окну, посмотрел куда-то наверх. Ничего не изменилось. Всё тоже закрытое тучами небо. Только где-то внизу стоял черный силуэт, который, казалось, так же пристально наблюдал за мальчиком, как и Разумовский за ним. Манящие янтарные глаза вглядывались в чисто-голубые.       — Вот, — Олег возвращался, размахивая чисто белым листком, что немного помялся, пока Волков его нёс.       Сначала рыжик решил, что Волков предлагает повторить шедевр, но уже не на тетрадном листочке. Это мысль была отброшена — никакого карандаша или ручки у Олега не было.       — Когда тебе плохо — просто сложи самолётик. Станет легче. В любом случае это будет в сто раз лучше, чем портить окно или что-то ещё.       

***

      Олег переходил в десятый класс чисто из-за Серого. Так бы он, наверное, пошёл в техникум или лучше в армию.По крайней мере, лично ему так хотелось.       — Жди меня и я вернусь, — Волков, честно говоря, не помнил продолжения этого произведения, но точно знал, что оно известно Разумовскому. Подмигнув, он скрылся за дверью кабинета, в котором сидела комиссия по приему в старшую школу.       — Только очень жди, — тихо продолжил рыжий, облокотившись на холодную стену.       Серёжа собеседование уже прошёл.Хотя завуч, чью фотографию он поставил на рабочие столы всех компьютеров в классе с недоброй подписью «Mustdie», не желала пропускать столь «дерзкого молодого человека». Завучем была та самая Мариванна, отобравшая рисунок в пятом классе. Но с успеваемостью у Разумовского всё было отлично, с портфолио тоже. Так что прочих претензий не возникло.       А вот с Волковым всё было иначе. Постоянные драки, в которые он лез не просто так, а с целью защитить друга, всё равно рассматривались вне контекста. И средний балл у Олега был какой-то… хромой. Даже, несмотря на то, что Разумовский пытался вытянуть его и объяснять непонятные темы.       Майская жара заставила открыть школьные деревянные окна с белыми рамами чуть ли не настежь.       Пустой черновик в клеточку, оставленный кем-то, соблазнительно лежал на подоконнике. И вот — вновь привычные движения, впоследствии которых сложенный лист превращается в настоящее воздушное судно.Пусть и бумажное.       Серёжа хотел было запустить эту полосатую бумажную птицу, но помедлил. Он снова встретился взглядом с Птицей. Его пугал этот странный, черный, словно неизученная людьми пустота, человек. Он приходил к нему во снах, что проще называть кошмарами, всегда преследуя его. Парень никогда не мог предугадать, куда и когда придёт таинственный незнакомец с ярко-желтыми глазами хищника. Кто он был Сергею? Другом? Врагом? Или кем-то совершенно иным?       Самолётик, в котором собрались все переживания, вылетел с третьего этажа на душную улицу.       

***

      Разумовский вообще не хотел идти на выпускной. И тем более не желал надевать рубашку, костюм, да ещё и черный галстук в придачу.       Не выпускной бал, а похороны какие-то!       Да, похороны спокойной школьной жизни, именно они.Хотя Сергей с удовольствием бы надел красную кофту, поверх которой была бы ужасно широкая желтая футболка.Он переглянулся с Олегом, стоящем в точно таком же наряде. Вокруг летали конфетти и серпантин, а эти двое стояли хмурые и измученные, придушенные галстуком и синими ленточками «Выпускник», дизайн которых выбирали одноклассницы — парни в это дело лезть не решились.       Серёжа с удовольствием бы бросил весь этот формальный бред и готовился к вступительным экзаменам. Он планировал получать высшее образование не в Питере, а в столице. Рыжего терзали сомнения. Вдруг он провалится? Если всё скатится по наклонной? Если он пропустит чёртов минус или перепутает от стресса одну несчастную переменную?       На плечах людей обычно сидели и ангел, и демон. Но толку от этих крылатых-рогатых помощников никогда не было: только путали и мешали. Поэтому вместоних у Сережи был Птица, только не на плече, а где-то за спиной. Он твердил, чтобы Тряпка внутри заткнулся и успокоился.       Создание самолётиков, как самый эффективный способ снять стресс, у Разумовского вошло в привычку. Серёжа искал хоть какой-нибудь лист бумаги. И со стороны он, наверное, казался наркоманом в поисках очередной дозы.       Ничего лучше бумажной салфетки он не обнаружил. Но всё же это было лучше, чем совсем ничего.       Пусть она и рвалась при малейшем движении, пусть наотрез отказывалась сгибаться… самолётик получился. Немного кривоватый, местами порванный, но вышел. Это был совсем не фрегат для полётов — он просто упал, стоило Сергею замахнуться и запустить модель на улице.       И он почему-то боялся, что с его обучением всё будет точно также.       

***

      — Без обид, но ты реально плохо выглядишь, — оценивающе сказал Волков, наблюдая за старым другом с самым крепким, что только можно найти в Москве, кофе в руках.       — Это всё сессия, — устало вздохнул Разумовский. Он был бледным, сонным и до ужаса нервным второкурсником, — Я не помню, когда в последний раз ел и спал… И на мне свитер надет наизнанку…       Рыжему удалось успешно сдать экзамены, как бы тот не переживал. Да что там успешно, на максимальный балл! И поступил куда хотел, в Москву, и ни куда-нибудь, а в МГУ. Олег, в свою очередь сначала тоже пошёл в университет, но спустя полгода бросил это дело и ушёл в армию, как и хотел. Сейчас, почти в канун Нового года, его отправили на неделю домой… И эти семь дней он планировал провести с другом детства.       Завтра. Завтра сессия кончится, и Сережа наконец-таки выспится. Синонимами к сессии, а также к ЕГЭ, ОГЭ и прочему бреду являлись «ад» и «хардкор». Серый давно это понял, а заодно и другую, не менее важную вещь, пока шёл из универа: он обязан хорошо зарабатывать, чтобы как можно быстрее купить машину и никогда не ходить в мороз пешком.       Он буквально рухнул на пороге квартиры, снятой Волковым на короткий отпуск. Отмечать Новый год не в общаге, не в компании прочих студентов, что сто процентов нажрутся, как скотины… А в компании единственного реального друга и в просторной уютной и чистой квартире. Это было прекрасно.       Гораздо лучше Сергей себя почувствовал, проснувшись от запаха свежего печенья и тихого шипения масла на сковороде в кухне. Марго сидела рядом и держала в клюве одну из печенек. О белой вороне Олег знал: Разумовский сам рассказывал Волкову о том, что подобрал подбитого белого вороньего птенца.       Конспект ему больше не понадобится. По крайней мере, Серёжа на это надеялся.       С этими мыслями он вырвал лист прямо из середины исписанной тетради и начал складывать очередной чёрт-знает-какой-в-его-жизни самолёт. Зачем? Разве ему сейчас нехорошо? Нет.       

***

      Он давно повзрослел, и простое ласковое «Серёжа» употреблять по отношению к гению, миллиардеру, филантропу и основателю крупнейшей социальной сети «Вместе» было несуразно.       С Олегом они как-то перестали общаться, да и Разумовский не сильно расстраивался из-за этого. Своих дел было по горло, но… Сейчас «косточкой», застрявшей в этом самом горле, были последние события. Точнее «муки совести» Сорокина и Гречкина. Сергей склонялся к выводу, что её у них вообще не было и мучило их совершенно другое. Он, конечно, любезно предложил выйти из его игры. Но понимал и опасался, что как только полиция выйдет на этих двоих, так и Иван, и Кирилл сдадут Разумовского с потрохами!       Его преследовал страх.Точно так же раньше это делал Птица, который сейчас выбрался из тени, став тем, кто вроде бы и стоит за плечом, дёргая за ниточки, но в то же время является Престижем* и показывается публике во всей своей красе.       И это Птице не нравились по-детски голубые глазки Разумовского. Он считал, что им необходимы глаза совершенно иного цвета, как и подобает любому хищнику, поэтому и был инициатором покупки жёлтых линз.       Он аккуратно, разглаживая все края и неровности, складывал самолётики и выпускал их один за другим из окна офиса. Сергей рассматривал их с уже недетским любопытством, а с инженерной точки зрения (пусть это была далеко не его специальность). На этот раз основой летательных аппаратов стали не листочки привычного формата, не черновики и не бумажные салфетки, а самые настоящие банкноты, номиналом в пятьсот евро.       Извращенная идея, как убить двух зайцев и приумножить влияние, родилась с последним выпущенным самолётиком.       

***

      Птица в очередной раз назвал его Тряпкой. Голос Альтер-эго был ужасно раздражающим, похожим на скрежет пенопласта по окну. И самое ужасное из этого всего было то, что он его слышал. Единственный, кто обречён слышать это в одиночной камере. Даже если бы тут было два человека, все монологи, обзывательства и угрозы были бы уловимы лишь Разумовскому.       Сергей нашел у себя фотографию. Простую, с погнутыми краями, немного мятую и местами рваную. Как самолёт на выпускном… Она вызвала у парня смешанные чувства.       Сначала была радость от одного только счастливого вида Серёги и Волкова — оба улыбаются, он даже подмигивает. Картинка яркая, полна света, в отличие от тюремной камеры. Потом наступила горечь от нахлынувших воспоминаний и небольшое сожаление об утраченном общении с Олегом. Но последним пришло осознание. Оно явилось под руку со смятением: получите, распишитесь.       Как эта фотография, на минуточку, точно его фотография с датой «15.06.10» и улыбающейся карикатурой трупика с поднятыми ручками, оказалась здесь? Сергей её не брал… Да и не стал бы. Подкинули? Но кто? Да и зачем кому-то заниматься этим?       — Когда тебе плохо — просто сложи самолётик. Станет легче. В любом случае это будет в сто раз лучше, чем портить окно или что-то ещё.       Эти слова он слышал сейчас вместо назойливого голоса Птицы. Было больно, и нельзя сказать, что не физически.Постоянные побои то от заключенных, то от охранников; лекарства, которые ему слишком часто кололи, — всё это делало своё дело. И моральная боль постепенно превращалась в физическую. Этакая метаморфоза.       У Разумовского не поднялась рука сделать что-то с этой, казалось бы, ненужной макулатурой. У Тряпки не хватало на это силы духа.       Под подушкой лежали листы, которые он забрал у Рубинштейна, а точнее только те, которые не были залиты кровью. Полностью, чуть ли не до дыр, изрисованный черным восковым мелком лист превращался в новый самолёт. На подушечках пальцев и на потной ладони оставались неприятные следы темного воска.       И что теперь делать с этим ужасом, летящим на крыльях ночи? Открытого окна нет. Есть только маленькое отверстие с металлическими прутьями— жалкая пародия. Самолётик полетел в стену, а врезавшись в неё, его бумажный носик погнулся.       Но авария как-то не беспокоила Сергея. Это было ерундой. Гораздо страшнее было осознание, что…       Выхода нет.       

***

      —А что, если ничего не выйдет? — сам себя спрашивал Сергей. Он слышал выстрелы, шаги, чьи-то крики, которые замолкали после очередного грохота. Глушители на пистолетах не особо-то и препятствовали шуму после нажатия курка.       И снова Птица требовал заткнуться. Они оба бесили друг друга, хотя когда-то находили компромисс… Но редко. Компромиссом было убеждение Альтер-эго в том, что Тряпка бессилен, тщеславен, слаб и излишне самоуверен, а Чумной Доктор — его полная противоположность в плане силы и умении решать проблемы. Жёстко и радикально.       — Это провал. Никто не придёт… Всё кончено.       Куча бумаг, оставленных Рубинштейном в хаотичном порядке на столе, привлекли внимание Разумовского. Он взял одну из нихи, не глядя, начал складывать самолёт. Пальцы сами знали, какой угол им нужно согнуть, а ладони, какую сторону прижать.       Взгляд был прикован к двери. Всё ещё закрытой.       Он сначала мельком посмотрел на творение страха и сомнения, но позже и вовсе стал рассматривать только его. Дурацкий самолётик, сделанный вслепую. Он впервые получился идеальным. А вот план, который, между прочим, разрабатывался, чуть ли не с учётом каждой детали, был далеко не таким! Волков опаздывал на десять минут и, чёрт возьми, это невероятно долго.       Сергей положил бумажную фигурку и… Ничего не изменилось. Дверь всё ещё не открыл Олег, но шум за ней, кажется, прекратился. Пальцы нервно барабанили по серому столу.       — Пошло всё к чёрту.       За долю секунды идеальное судно превратилось в мятый комочек обыкновенной бумаги, цены на которую в России почему-то всё росли и росли. Сергей просто скомкал его и без тени сожаления выкинул под стол.       Скрип.       Волков пришёл. Под видом охранника, с сумкой на плече. Всё, как договаривались.       — Ну, наконец-то! Почему так долго?! — он пулей встал из-за стола и буквально вырвал мешок с одеждой, что намного лучше тюремной формы.       А что Вы хотели? Это Серёжа.