О зализывании ран

— Уведите их. – Мужчина в пальто отдаёт своим подчинённым в масках жест, и те под руку уводят гостей замка с мешками на головах из широкого коридора вглубь помещения. Знакомьтесь, это — Олег Волков. Буквально минуту назад он услышал из комнаты своего начальника его гортанный крик и звук битого стекла, и его собачья верность не даёт ему возможности оставаться в стороне. Широкими шагами мужчина мерит лестницу, два коридора, такие мучительно длинные, когда в крови вскипает адреналин, а сердце ускоренно бьётся о рёбра от страха. Наконец, перед носом заветная расписная дверь – он делает по ней три коротких удара и заходит, не дожидаясь ответа. В комнате творился полный хаос. Под зеркалом, измазанным алой жидкостью и с зияющей пустой бездной в центре, валялась россыпь осколков всех возможных размеров и цветов, в том числе и от него самого, по полу до кровати тянулся след из капель крови. А на самом краю той самой кровати сидел босс, который, будто не заметив вошедшего наёмника, с тяжким шипением пытался вытащить осколки стекла из израненных ладоней. Знакомьтесь, это – Сергей Разумовский. И даже Олег, проведший с ним чёртову кучу лет бок о бок, не знает, что происходит у него в голове каждый божий день. Волков несильно хлопает дверью и без лишних слов уходит вглубь комнаты. Из шкафа он выудил внушительных размеров аптечку, сразу устремляясь к своему другу детства, что всё ещё тщетно пытался справиться сам. — Что тут произошло? – не выдерживает телохранитель, ставит находку сбоку от Серёжи и садится на колени перед его лицом, пытаясь поймать его потухший взгляд. — Это всё Птица, он… - впервые за долгое время этот самоуверенный мужчина запинается, но тут же вздыхает и голос вновь обретает твёрдость. – Давил на меня. Говорил, что я не избавлюсь от него. И пытался затащить в зеркало, будто главный тут он, а я так, отражение. — Так. Сейчас я схожу за водой, а ты жди тут. Осколки не трогать, если он снова придёт – скажи, что в любой момент я зайду и отвешу ему арматурой. Даже вслепую попаду. Всё понял? - Разумовский покорно кивает, и это выглядит для Олега командой, что можно идти. Уже стоя на кухне с ведром, в которое сейчас выливал одну за другой маленькие бутылочки с водой, он осознаёт нелепость угрозы второй личности друга. Что он может с ним сделать, если даже Серёжа с таблетками не может его остановить? На середине ведра он останавливается, выуживает из ящичка полотенце, которое сразу закидывает на плечо, и, подобрав сосуд, возвращается к боссу. Тот всё также сидел, не шелохнувшись, сверлил взглядом свои руки, но стоило двери скрипнуть, сразу встрепенулся, будто напуганный зверёк, и успокоился только осознав, что зашёл никто иной, как его телохранитель. Мужчина поставил ведро между его ног, быстро скинул пальто и вновь уселся перед другом на колени, мягко перехватывая его запястья и придвигая к себе. Те подрагивали – больно, очень, и непривычно показывать себя уязвлённым впервые за последние годы. — Не бойся, не откушу, - мягко заверяет Волков, а про себя добавляет: «Тут и откусывать уже нечего». — Не боюсь. Он дарит Серёже тёплую улыбку и принимается за работу. Мочит часть полотенца в ведре, аккуратно протирает ладони от крови, стараясь не задевать раны, где видит куски стекла. Спустя несколько минут вода становится уже почти красной, зато Серёжины руки более-менее чисты. И пока Олег сосредотачивает взгляд на чужих ранах, пара блестящих голубых глаз наблюдают за его действиями так внимательно, что становится неловко. Неужто он дал повод усомниться в своей верности? Всё также в тишине мужчина вынимает впившиеся осколки и складывает их на полотенце. Быстро раскрывает коробочку с медикаментами и достаёт ватные диски. — Сейчас будет немного больнее. Потерпи. Разумовский послушно кивает, а его друг смачивает вату перекисью, вновь аккуратно прихватывая чужое запястье и просит раскрыть ладонь. Одного диска хватает на все порезы, а Сергей даже не шипит ни разу, в отличие от антисептика на них. Волков даже почти восхищён – тот всегда был гораздо более чувствительным, а тут то ли слова друга так на него подействовали, то ли тюрьма закалила. А помнишь ли ты, Олег, как с детства ухаживал за Серёжей? Как также обрабатывал каждую его рану, не задумываясь, а он в ответ лечил твои – душевные? Помнит; и неосознанно крутит эти сцены в голове, пока руки на автомате облачают чужие, такие бледные и холодные, в бинты. В голове словно что-то щёлкает, когда Волков проводит по ладони мужчины двумя пальцами, вложив в этот короткий жест всю сохранившуюся за эти годы немногочисленную нежность. Сейчас, рядом с Серёжей, ему не хочется уходить. Не оставлять этого неразумного гения наедине с его головой. Он не справится без него. — Вот и как новенький, - заключает он, убирая всё лишнее в аптечку. – Осталось только дух тебе поднять, и можешь идти. Но его руку неловко сжимают, а кристально-чистые, словно небо, глаза, смотрят с бесконечной благодарностью. За то, что остаётся с ним. — Спасибо. Даже без шуток, спасибо. Я бы вряд ли справился. Им ещё многое предстоит наверстать.

***

Прутья клетки мозолят глаза и режут больнее ножа. Но ещё сильнее – горделиво восседающий в центре комнаты Разумовский напротив взбешённого Игоря Грома. — Тебе конец! Я доберусь до тебя, тварь! – даже не кричит – больше похоже на дикий рык. Но его собеседник лишь тяжко вздыхает, даже не меняя своей предшествующей интонации – чувство собственного величия. — Да-да, - тянет Сергей скучающе, - я это уже слышал! Делай свой следующий ход, а не то опять начну всех подряд без разбору взрывать! Мужчина отклоняется вбок, и это открывает Олегу часть их шахматного поля – как раз ту, где он замечает себя. — Хочешь следующий ход? Ты его получишь! – полицейский резко тянет руку к полю, передвигая фигуру, съедает одну Серёжину. Чёрный слон в миг перечёркивается крестом. Впервые Олег ощущает страх. Рвущий, животный, страх перед смертью. Видит, как резко напрягается вальяжно сидевший до этого друг, и слышит писк на своей шее. Вот так всё и прервётся? Молодец, Волков. Пережил несколько военных операций, зато умрёшь из-за тараканов в голове любимого друга. Но тут же ощущает слабые разряды тока и таращится в пол в непонимании, чего ему ждать. — Грёбаная китайская техника… - хмурится Разумовский, оборачиваясь к товарищу. Интонация не предвещает ничего хорошего. – На неё никогда нельзя положиться! Он встаёт, занося пистолет. — Что ж… Придётся всё делать самому! На несколько долгих секунд злобный золотой взгляд сцепляется с карим, полным ужаса и неверия. Нет, Серёжа не может это сделать. «Зато Птица может», шепчет мерзкий голосок внутри. По позвоночнику ползёт холод. Он оказывается прав. — Прости, Олег, но правила есть правила! Звук выстрела глохнет на фоне, но мужчина продолжает цепляться за друга до последнего. В груди – адская боль, но не сильнее той, что явилась из глубин волчьей души. В руке, снова в грудь… после третьей пули Олег сбивается со счёту. В глазах стремительно темнеет, и последнее, что он ощущает – жжение, пустота и влага. Воздух заканчивается, тоска и скорбь затмевают резь в теле, и он падает на пол, прежде чем абсолютно все чувства прерываются. Хорошие у тебя друзья, Волков. Расстреляют ради веселья. Их годы совместной реабилитации пошли коту под хвост. Иронично, всю жизнь они как могли лечили друг друга – и души, и тело, - склеивали друг друга по частям. А сейчас, за пару мгновений, всё это рухнуло с мерзким послевкусием предательства. В несколько секунд всё это было разбито собственноручно Разумовским. Ничего они уже не наверстают. Вряд ли он найдёт другого такого же послушного пёсика, каким был Волков. И эта грёбаная преданность его и убила.

В моём сердце пустота, а душа моя мертва! Я молился на тебя, я смотрел в твои глаза, Словно звёзды в небесах мне сияли они! Дарят свет они не мне — я остался в тишине, Только в доме моём смех до сих пор твой звенит.