Огонь и свет

Богам нового мира надо было где-то жить. Свалив несколько деревьев, они построили себе терем на опушке леса. Потом асы конечно создадут себе пышные чертоги, но позже. Локи работал на ровне со всеми, это удивляло даже его самого. Просто работа отвлекала от пустоты, что завелась в душе. У него остался плащ, с соколинным оперением. Локи так и не успел отдать его Фрейе. Не успел... Он много чего не успел. Не успел защитить детей, да он любил их. Своей странной любовью, но любил. Они были такими маленькими, выросли, но столько всего не знали. Казалось, что Фенрир и Ёрмунганд в месте с сестрой видели лишь тёмную сторону жизни. Они так немного жили и так много страдали. А Локи не мог им помочь и постоянно винил себя, до сих пор винит. Он всё чаще взмывает соколом в небеса, в надежде избавиться от этого чувства. Его дети так многого не знали, прекрасного, светлого, но всё равно продолжали бороться за жизнь, верить и ждать, что однажды кто-то придёт и откроет им мир, дугой мир, счастливый, без боли. На губах Локи змеится изломанная, горькая ухмылка. Он не уберёг их: Нарви, Нари, Слейпнир, Фенрир, Ёрмунганд. Каждое имя высечено в душе остриём ножа. Локи всё чаще смотрит на далёкие звёзды и иногда безмолвно воет на них одиноким волком. В тот день, когда Бальдр спас его жизнь, он нашёл их. Всех. Он помнил, как кинжалом зажатым в трясущихся руках срезал косичку с гривы Слейпнира, как кусая губы в кровь отрывал паруру чешуек с тела Ёрмунганда, как бережно складывал в сумку клочёк чёрно-рыжей шерсти Фенрира. Как смотрел на их трупы и задыхался от боли. Как в зубах младшего сына нашёл покарёженную фибулу от плаща Всеотца, зачем-то сохранил и маленькую брошь в виде молота, подарок Тора. Он помнил и это было его проклятье. Он часто доставал эти вещи, перебирал, кривил губы и сдерживаю слёзы. Нежно проводил по пёрышкам на плаще. Всматривался в даль буд-то бы силясь увидеть в далёкие стены, ставшие родными, верхушку Вальхаллы. Вслушивался в звуки леса пытаясь услышать знакомые голоса. Иногда он приходил на развалины. Гладил нагретые солнцем куски стен Асгарда. Проводил тонкими пальцами по искусной резьбе. В голове проплывали воспоминания. ...Вот он сидит на подлокотнике трона Всеотца и рассказывает очередную шутку и они вместе смеются, только Хугин и Мунин недовольно каркают, летая вокруг них.... ...Вот они с Тором в платьях готовятся вызволять Мёльнир. Тор в платье это так нелепо. Он весело смеётся и убегает от взбешенного сына Одина, путаясь в юбках... ...А вот он с корзинкой Идунн и неприметным лесным орешком летит прямо в огонь на стене города асов, в ушах свистит ветер, сзади погоня. А ведь хорошо тогда Один придумал... Воспоминания ранят и иногда Локи позволяет себе кричать. Позволяет себе помнить. И иногда на пепелище старого мира он поёт. Что нибудь тихое и простое, так похожее на колыбельную. И эти развалины отражаются в его сердце, в нём самом. Дикие, заросшие, печальные и нелюдимые. Как он. Он ночует среди деревьев на мховой подстилке. Остольные боги его почти не видят. Говорят он стал тенью себя. Он шутит. Всё также, скрывая боль. Ему не в первой. Кажется черты его лица ещё более острые чем обычно, кажется он похудел и глаза тускнее чем... До этого. На коже вокруг губ всё чётче очертания шрамов от когда-то проигранной пари, от предательства побратима. Но Лофт всё чаще смыкает глаза под холодным небом. Всё реже теребит кусочки прошлого, перестаёт всматриваться в шрамы на губах. Нет, он всё так же пропадает в лесу. Кормит птиц и диких лис, плетёт венки, слушает шопот трав. И всё так же любит смотреть в холодное небо и на огонь. Он не забывает. Просто запирает воспоминания. Он почти не появляется на развалинах. Он бог нового мира! А значит не может остоваться в прошлом.