Аддикция

      Он бьёт себя в грудь кулаком по утрам,       чтобы завести мотор, но там только дыра — вернее, шесть: те пять, что оставил Разумовский, выпустив в него остатки обоймы, дополнены одной, находящейся чуть глубже — там, где должно быть сердце. И не то чтобы его там и впрямь нет — есть, даже кровь перекачивает, как и положено, просто к чувствительности небольшие нарекания появились. Раньше ведь как: наскучило лихое студенчество — забрал документы, умотал в армию; надоела обычная служба — вперёд, в горячие точки, в самое пекло. Туда, где обжигаешься не только палящим солнцем и прогремевшими за спиной взрывами, но и пробирающим до самых костей страхом. Туда, где утро и вечер определяются не восходами и закатами, а свистом пуль над макушкой. Туда, куда добровольно обычно не суются, потому что для этого надо быть либо совсем отчаявшимся, либо безбашенным, либо Олегом Волковым, которому в голову пытаться влезть — гиблое дело.       Со временем Олегу приедается даже это, и тогда угодивший за решётку Серёжа кидает спасательный круг в виде сообщения с просьбой о помощи. План высвобождения приходится придумывать по пути в Петербург, и у него голова в стрессовых ситуациях, похоже, работает даже лучше, чем в покое — хотя когда в последний раз в его жизни был пусть даже относительный покой? Лет эдак в шесть-семь, ещё до детдома, переезда в Москву и ухода на службу? Пожалуй.       Поэтому и не умеет по-другому, поэтому чувствует себя не в своей тарелке, оказавшись в покое и безопасности, и поэтому же швыряет себя в привычные условия, засовывая в рамки ненавистных правил, оказываясь в ситуациях, когда покой наступает только в мороке сна. И в вертолёте на пути из тюрьмы, где Олег со своими наёмниками раскидал с десяток охранников, глаза горят азартом, потому что наконец-то что-то новое, щекочущее нервы, так ещё и под руководством друга детства. Идеально.       У Разумовского глаза тоже горят. Сначала — привычным Волкову ясно-голубым цветом, знакомым ещё с детства, затем — солнечно-золотыми линзами, чересчур хорошо перекрывающими родную синеву. И Олег, конечно, не должен спрашивать, поскольку он на задании, а Серёжа ему всего лишь начальник; но беспокойство за давнего друга вынуждает осторожно поинтересоваться: «ты действительно этого хочешь?».       — Да, Олег… я хочу этого… Чертовски сильно хочу! — и вопросов больше не возникает: хочет так хочет, Волков выступит всего лишь приспособлением для достижения целей. Как и последние несколько лет.       Он переживает за Серёжу, когда видит, как тот пробуждается от кошмаров, закидывается таблетками и снимает и надевает линзы по несколько раз на дню; он сердится на него, когда Разумовский не разрешает прикончить Дубина просто потому что он ухаживал за Марго; он пребывает в недоумении, очнувшись в камере со взрывающимся ошейником на шее, но смиренно опускает голову и закрывает глаза на выдохе, потому что как-то так, по его мнению, он и должен был умереть. Бесславно, глупо, мерзко. Не убитый в сирийской перестрелке, так проигранный в шахматы, будто какая-то вещь.       «Смерть одного давнего знакомого? Пф, мелочь!»       Всего лишь давний знакомый, с которым с восьми лет рука об руку, с которым вдвоём против целого мира, с которым огонь, вода и медные трубы — и всё зря. Последним, что чувствует Волков, прежде чем потерять сознание, становится разочарование. Ни обид, ни сожалений — только разочарование в единственном близком человеке, потому что, несмотря на то, что нажать на спусковой крючок помог Птица, пистолет в руку взял именно Разумовский.       И каждая из пяти пуль сродни удару под дых.       — Прости, Олег, но правила есть правила!       А правила преследуют его с самого детства, когда в детдоме подъём в семь, прогулка в пять и отбой в десять. Когда шаг влево, шаг вправо — не расстрел, но запрет, что в периоды расцвета юношеского максимализма воспринимается идентично. После приюта в университете слишком вольготно, поэтому он бросается в армию — там тоже правила. Правила, которые так раздражают, но уже так привычны.       Олег думает, что никогда не простит Серёжу, а потом перестаёт чувствовать что-либо вообще. Голос — сплошь шёпот да хрипы, в которых не разобрать интонаций, если они и есть. Мимика — чисто привычка и мышечная память. Он цепляет грозное выражение лица, когда требует всей правды от Рубинштейна, но не потому что зол — потому что надо запугать, чтобы вытрясти информацию. Молчит в ответ кидающемуся с извинениями на дверь Серёже не потому что хочет проучить, а потому что нет никакого дела до его чувств, будь то стыд, боль или раскаяние. Насмешливо общается с Драконом, угодив в плен, не потому что блефует, а потому что не страшно уже: такие, как он, флиртуют со смертью просто ради развлечения, а тут и угрозы никакой нет, потому что Олег вовсе не тот, кто им нужен.       Олег, по его нескромному мнению, вообще никому не нужен.       Они никогда не обсуждают эту ситуацию. Волков лишь пару раз позволяет отпустить себе шутки про свою удачу, мол, ему несказанно свезло, что у Серёжи тряслись руки. И Разумовский каждый раз мнётся, сконфуженно молчит в ответ и переводит тему. Лучше не заводить этих разговоров всуе.       И Олег действительно его никогда не простит, потому что никогда и не обижался.       Всю свою жизнь Волков смертельно зависим, по сути, от двух вещей: от острых ощущений и одной конкретной рыжеволосой катастрофы. И если необходимость в первом пункте отпадает, когда жизнь теряет краски, то со вторым он неизбежно повязан, потому что, как ни крути, все дороги ведут к Разумовскому.       — Кто из нас псих — я или ты, господин стокгольмский синдром?       Волков даже самому себе никогда не признается в своей нездоровой всепрощающей собачьей привязанности. Дурной пример заразителен, и именно по этой причине он пристально смотрит в глаза и переводит тему, за что получает кулаком в живот, и это помогает хоть что-то почувствовать.       И Олегу это нравится.       Потому что ему больше не сложно, не больно, не страшно, не весело — всю оставшуюся жизнь ему только н и к а к.