Игра в доверие

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с головной болью? — повторил Рен. Что-то в его интонации, с которой он произнес эти слова, показалось ему почти насмешливым. Хакс коротко кивнул. Он выглядел уязвленным, и вместе с тем таким уставшим в этот момент — словно сама только просьба о помощи была нестерпимо болезненной, и пульсировала внутри его головы с той же периодичностью, что и другая, толкнувшая его на порог каюты Рена назойливая боль. Блеклое освещение палубы оттеняло впадины под глазами, а синева просвечивающихся в них извилистых линий вен казалась почти пугающей, неестественной. Бледность его кожи теперь выглядела почти сюрреалистичной, сплетенная с голубоватой туманностью и охристо-рыжей прядью, покачивающейся рядом с острой скулой. Еще несколько дней назад Хакс не выглядел так же ужасно. Рен склонил голову, внезапно словив себя на том, что рассматривал его непозволительно долго. — С чего ты взял, что я вообще могу помочь с чем-то подобным? — спросил он. — Для начала, — отозвался Хакс, — впусти меня внутрь. Или откажи мне сразу, сейчас. От него ощутимо веяло измученностью, почти бессилием — оно опутывало все вокруг, словно наброшенная на само молчание ловкая сеть, и везде оставляло свой след, не прекращая цепляться подолами за углы, стены, и даже за самого Рена. Хакс чувствовался в Силе как кровоточащая рана, непрерывно истекающая болью. Кайло отступил вглубь комнаты раньше, чем принял решение. Хакс медленно прошел вслед за ним, и матово-серая дверь с шипением закрыла их от всего мира. Панель безопасности коротко мигнула зеленым. — Я не оторвал тебя от работы? — спрашивает Хакс. Возможно, он успел заметить лежащую поодаль циновку для медитаций, возможно, спрашивал лишь из деловой вежливости. — Разве тебя это волнует? — Ты прав, не волнует. Рен хмыкнул, и оперся о край рабочего стола. Хакс же неловко замер перед ним, будто преодолевая минуты затянувшейся слабости. Сила уловила, как смягчилась пульсация в его голове — теперь, когда он оказался в помещении, где освещение было выставлено лишь на двадцать процентов. — Почему ты пришел ко мне, а не в медотсек за обезболивающим? — Обезболивающее уже почти не действует, — ответил Хакс. — Не две недели спустя. — Столько длится твоя головная боль? Хакс слабо усмехнулся. «Ему больно делать даже это», — пришла непрошеная мысль. — Она длится с высадки на Риосу. Двадцать шесть стандартных суток. Эффект обезболивающего действительно бы ослаб к этому времени: человеческий организм привыкал ко всему непростительно быстро. Рен окинул его взглядом, вновь подмечая столь отчетливо лежащие на поверхности детали: прерываемые беспрестанно пульсирующей в голове болью практически бессонные ночи, отвратительное чувство разбитости, стоило ему вынырнуть из этого мимолетного подобия полусна, словно из-под мутной и неподъемной толщи воды, и изнуряющие сильнее, чем обычно, смены на командном мостике. Пальцы Хакса под его взглядом слегка подрагивали. Он был почти на пределе. И Кайло старался не думать, что за смесь могла быть у него в крови — сколько в ней сейчас бесполезного теперь обезболивающего, стимуляторов и будоражащего сердце кафа. Он позволил себе скользнуть и дальше, беспечно ослабив ментальные щиты. Ощущаемое Хаксом разлилось вокруг, словно неаккуратно расплескавшиеся беспинские чернила. Чужая боль не затрагивала его самого и не ощущалась, как собственная: она чувствовалась то накатывающей на затылок горячей волной, то являлась в виде вспыхивающих в разных частях головы глубоких уколов, словно под кости черепа проникал тонкий стальной прут. Как правило, Рен не чувствовал подобное от каждого — он бы сошел с ума, будь это так. Он лишь не видел смысла противиться этому постыдному порыву — в который раз окунуться в эмоции Хакса, словно в самую глубокую бездну. — Исцеление — путь Светлой стороны Силы, — в конце концов, ответил он. — Мне недоступна эта техника, не в полной ее мере. Хакс выглядел так, словно был согласен на все — даже на день, на пару часов избавления от страданий. Ему было плевать на детали. Его аура была омрачена темно-красным, глубоким и тяжелым — именно так чувствовалась боль. По крайней мере, для Кайло. — Но ты можешь что-то сделать, — вырвалось у него. — Если ты согласишься довериться мне. Если Хакс и пытался сделать вид, что вызывающе безразличен к этому предложению, то сейчас это получалось у него намного хуже, чем когда он пытался скрыть комранскую лихорадку, прибыв на «Финализатор» спустя почти двое суток на ее поверхности. Тогда он точно так же воздвигал вокруг себя видимость холодной собранности и привычного ему равнодушия, пока этот кропотливо собранный им образ не пошел трещинами во время одной из вахт — кожа стремительно розовела, покрывалась испариной, бледно-зеленые глаза нездорово блестели. Он пробыл в медостеке почти вдвое больше, чем остальные заразившиеся, что направились на лечение сразу же, только почувствовав необъяснимый жар и слабость. Упрямство когда-нибудь погубит Хакса быстрее любой лихорадки. — Звучит слишком страшно для тебя? — скучающим тоном поддел Рен. Сомнения Хакса были осязаемы, как витающий в воздухе аромат — чего-то горького, неясного. Они знали друг друга уже четыре года, два из них — спали вместе, когда позволял настрой, расписание и желание обоих, но Хакс по-прежнему иногда вел себя рядом с ним как одичавший и боязливый лот-кот. Они не засыпали рядом, не обедали вместе в офицерской столовой, не вели бесед — может, причина была в этом. Может, дело было в нем самом, или в Кайло. Может, это касалось лишь презираемой им Силы. Только звезды знали истинную причину. — Не так страшно, как перспектива еще одной такой недели, — возражает Хакс, массируя правый висок. — Тогда ложись на кровать, сними китель. Ты знаешь, где моя спальня. Хакс насмешливо фыркнул, и медленно потянулся к шее, ослабляя строгий воротник. Он не колебался. Темно-красное в нем слабо, но очевидно озарилось белоснежным снопом искр — бесспорно, веселья. — На спине или на животе? Он прекрасно отдавал себе отчет, с какой интонацией произнести эти несколько слов. Подобный вопрос звучал в этих стенах слишком часто, чтобы быть брошенным без намека. — Ты не был в таком хорошем настроении еще пять минут назад, — заметил Рен. Он не мог сказать, что эта перемена не оказалась ему по нраву. Скорее, наоборот. — Стараюсь отвлечься на приятные воспоминания, — пожал свободным плечом Хакс. — Иначе рискую передумать в любой момент. — На животе будет удобнее всего. Хакс выпрямился, с вызовом встречая его взгляд — словно окончательно пытаясь доказать и себе, и ему, что отступать некуда — и прошел мимо, направляясь в соседнюю комнату. Шлейф назойливой и глухой боли скользнул за ним следом. Кайло же направился в освежитель, вымыть руки. Прохладная вода, ласкающая ладони, отрезвляет, когда он вновь ловит себя на том, что тщательно прислушивается в Силе к биению чужой жизни — яркой и всполошено бьющейся, как пойманная в силки райская птица. Это умение не пришло к нему сразу, лишь по праву владению самой Силой — нет, он взращивал его, как и все остальные таланты. В этом сплошь однотонном ощущении чьего-либо присутствия он научился различать биение сердца, научился слышать шум крови, звучащей на фоне своенравных мыслей, научился вычленять порок из костей и суставов, мышц и сухожилий. В самом начале это было лишь увлечением, а потом — оружием, но даже оно требовало своей огранки, какой требует даже самый неприхотливый из драгоценных камней. И он с готовностью подчинился этой воле, пока знания не становились искусной способностью, а оно — мастерством. На полке в его каюте стояло несколько книг по анатомии — объемных, но довольно старых, нуждающихся в новом переплете. Одни были наполнены лишь бесконечными строками текста, другие были атласами, с изящными линиями и выцветающей со временем краской. Они были у него еще со времен школы Люка, и до сих пор таили в себе напоминание о тех временах: о годах, когда он, изнеможенный очередной тренировкой или поглощенный разочарованием, заучивал из них целые страницы, а деревянная хижина вокруг была освещена лишь предзакатным светом солнца, а после — накопившем свет ночником. Он не нашел в себе силы их уничтожить. Они — единственное, что он унес с той убогой планеты. Единственное, кроме преследуемых и нестираемых ничем клейма предателя и запаха смерти. К тому моменту, как он входит в собственную спальню, Хакс уже снял китель и сапоги. Он лежал, упершись подбородком в сложенные ладони, и скосив голову в сторону, чтобы видеть что-то помимо угольно-черного покрывала. Рен ожидал вновь увидеть бледную кожу узких плеч или плавную — слишком плавную для мужчины — линию талии, так заманчиво контрастирующих с темной, окружающей его со всех сторон тканью, но Хакс оставил на себе тонкую рубашку, наоборот, почти сливаясь, не выделяясь. Его ожидание отдавало чем-то настороженным, опасающимся — и Рен только сейчас осознал, что они впервые были здесь для чего-то другого, кроме редкой, ни к чему не обязывающей близости. — Ты заставил меня ждать, — подал голос Хакс. — Надо было собраться с мыслями. Боль Хакса то возвращалась, то исчезала — пульсация ее была равномерной и последовательной, и походила на гангрену, перебирающуюся с места на место. Темно-красную и тошнотворную, выпивающую все соки. Скоро с ней будет покончено. Хакс слабо охнул под ним, когда Кайло сел ему на бедра, но не произнес ни слова. Не бросил привычное и слегка лукавое «ты тяжелый», как раньше. — Ты уже раньше избавлял так от боли? — вместо этого, спросил он. — Нет, — усмехнулся Рен, — лишь ее причинял. — Видимо, это должно было меня утешить. — Ты согласился на это сам, — напомнил Кайло, и позволил Силе в одно мгновение освободиться, выйти за пределы тела, пробормотав вкрадчивое и тихое: — Хватит слов, впусти меня. Он нечасто проделывал подобное. Это чем-то было похоже на медитацию — глубокую и почти напоминающую транс. Рен закрыл глаза. Теперь он видел лишь тьму, бездонную и непроглядную, но успокаивающую. Вскоре в ней начинали всплывать оттенки, и ты их не можешь разглядеть, но почему-то чувствуешь — знакомая рубиново-красная боль, мерцающая пепельно-серым тревога, и тяжелая, отчетливо скользящая вдоль костей золотисто-песочная усталость. Рен подбирался к проблеме медленно и вдумчиво, осторожно — он почти ощутил, как сжимает ее в пальцах, как выдергивает, словно паразитирующий среди плодотворной почвы сорняк. Пульсация была совсем рядом. Она усиливалась, стучала набатом, словно стараясь уподобиться участившемуся сердцебиению Хакса, и привлекала его, словно ночного мотылька, беспечно летящего на свет… Пока Хакс не схватил его за запястье, повинуясь странному порыву. Страх, горячий и раскаленный, взметнулся, как пламя — и оттолкнул его, словно сбрасывая с обрыва. — Крифф, Хакс! — Каковы будут проблемы, если все пойдет не так? Кайло выдохнул, чувствуя, как стремительно проясняются собственные мысли, еще секунды назад затуманенные. — Например? — предположил он, изогнув бровь. Он подозревал, что эта маленькая привычка появилась у него от Хакса. — Потеря памяти, изменение личности… — Хакс запнулся. — Чем это может грозить? — Я был бы не прочь немного скорректировать твой характер. — Рен! Кайло хмыкнул, внезапно позабавленный. Ему бы стоило заблокировать Хаксу речевой центр. — Успокойся, — тихо напомнил он. — Расслабься, если можешь. Ни о чем не думай, и дыши ровнее. — Просто сомневаюсь в твоих возможностях, — ответил Хакс, морщась от прострелившей виски режущей боли. — Ты всегда можешь отказаться. У меня есть дела поважнее. Хакс стиснул зубы и выдохнул, стараясь заставить себя изо всех сил. Кипящее в его груди негодование медленно остывало под ледяной и острой, словно лезвие, решимостью. — Это лишь спазм сосудов, оплетающих твой гениальный и кровожадный мозг, генерал. К счастью для тебя, мне не придется лезть так глубоко, как ты думаешь. — Кто знает, — устало пробормотал Хакс, — может, ты сумеешь повредить и их. — От этого не будет никакой выгоды. Мне бы не хотелось… — льстиво проговорил Рен, — терять такого интересного собеседника. Хакс вспыхнул. — Ты просто ужасен, — бросил он. — Щедр, — поправил его Рен. — Настолько, что согласился тебе помочь. Не забывай этого. И вновь направил ладонь на охристо-рыжий затылок — там, где пульсация чувствовалась сильнее всего. — А теперь дыши ровнее, — повторил он, закрывая глаза. — И просто не думай, Хакс. Попытайся. Теперь погружение в Силу напоминало возвращение в родные, нагретые солнцем сапфирово-голубые воды. Рен потерял счет времени — лишь блуждал, чувствуя ему не принадлежащие утомленно расслабленные мышцы шеи, проходил сквозь полупрозрачные алебастровые фасции, и продолжал сосредоточенно скользить среди извилистой сети артерий и вен, среди их трепещущих стенок, таких же тонких, как и крылья баламакских бабочек. И вскоре он нашел тот самый участок — в области основания черепа, в самом начале разветвленной и пульсирующей жизнью сети, где неумолимый ток крови ощущался стремительнее и громче, и столь отчетливо отличался от спокойного, равномерного шума в близлежащих областях. Пережатые артерии, обкрадывающие мозг уже не первый день. А потом Рен позволил Силе растечься, сорваться с кончиков пальцев, проникнуть внутрь — сквозь кожу, мышцы и кости, пока умело не вплетется в шум стремительно бегущей по сосудам крови. И почувствовал неясный трепет, как и каждый раз, когда оказывался столь близко к чьей-либо жизни. Или смерти. На самом деле, Хакс был прав: Сила была искусной в убийстве едва ли не больше, чем в спасении. Рен мог помочь снять затянувшийся спазм, и в то же время мог разорвать сосуды до состояния не сходящихся друг с другом ошметков. Он мог сделать так, чтобы смерть выглядела естественно. Мог заставить в голове лопнуть одному из крупных сосудов, и сделать так, чтобы кровь пропитала ткань мозга быстрее, чем это вызовет симптомы, мог заставить лопнуть миллионы альвеол в расправленных во вдохе легких, в одно мгновение вызывая плевральную эффузию, мог вызвать незаметное на первый взгляд кровотечение, пока не спадутся вены. В конце концов, Верховный лидер не всегда приказывал убивать беспечно, и не задумываясь — некоторые миссии требовали от него убить цель незаметно. В особенности Рен любил маскироваться под аневризму или внезапно оторвавшийся в одном из сосудов тромб. Мгновенная, безнадежная смерть. Довольно милосердно, если так посмотреть. Но иногда жизнь манила его сильнее, чем скорая смерть. Возможно, сейчас именно тот самый случай. — Не могу поверить, что это действительно сработало, — отдаленно услышал Кайло, все еще скользя в потоке Силы. И поспешил отозваться на этот голос. Он почувствовал, как мгновенно налились усталостью конечности, стоило ему выбраться назад — к стылому воздуху собственной каюты, к ощущению покрывающей тело одежды, к разгоряченному жару лежащего под ним Хакса. Тот скосил на него взгляд, одновременно и удивленный, и благодарный. Темно-красная пульсация вокруг него более не ощущалась. — Боль прошла, — произнес Хакс, по-прежнему в каком-то изумлении. — Кажется, я уже успел забыть, как жить без нее. «Без ее вечного присутствия», — дополнила его слова мимолетная мысль. — Я польщен, — ответил Рен. Хакс утомленно прикрыл глаза. Он не делал попыток встать или хотя бы избавиться от хватки крепких бедер, по-прежнему вдавливающих его в кровать. — Продолжаешь язвить, — пробормотал он, но наконец-то без недовольства или раздражения. Определенно стал приятнее в общении, буквально купаясь в новоявленной от головной боли свободе. Его энергия теперь текла в нем с тем же спокойствием, что и раньше. И Рен внезапно понял, что прикасается к нему, чувствуя, как лениво тлеет в груди былой азарт. Он и не заметил, как его ладони легли на эти узкие плечи, как скользнули к взмокшему затылку, слегка взъерошили потемневшие от пота янтарно-рыжие волосы. Его пальцы на секунду зависли над тонкой линией шеи — давить на остистые отростки позвонков было нельзя, их позволялось лишь легко оглаживать. Зависли, а потом ласково легли на едва прощупываемый на шее выступ, не нажимая, лишь массируя и разогревая кожу вокруг. Доверчивая поза Хакса лишь подстрекала его. Человеческая шея была такой непозволительно хрупкой: сосредоточение стольких сосудисто-нервных пучков и синокаротидных зон, что затронь ее, неаккуратно задень — и можешь распрощаться с жизнью. У человека не было ничего слабее и уязвимее шеи. И если бы у Рена спросили, где находится то эфемерное сосредоточение сущности, что так многие продолжали называли душой, он бы, не колеблясь, ответил, что именно в шее. Он размышлял об этом, пока покрасневшая от трения кожа Хакса продолжала податливо прогибаться под давлением пальцев, и пока упруго взбугрившиеся от прикосновений мышцы не стали мягкими, как масло. Хакс фыркнул — или попытался — в подушку. — Это массаж? — удовлетворенно спросил он, а потом вновь охнул, когда руки перешли на заднюю поверхность плеч. В его голосе продолжала угадываться приятная истома. Происходящее творило с ним невообразимые вещи. — Позвоночная артерия слегка пережата, — произнес Рен, пропустив вопрос мимо себя. — Работа за консолью явно не идет тебе на пользу. Хакс пренебрежительно хмыкнул. — Предлагаешь мне работать с датапада, лежа на кровати? — снисходительно спросил он. — И откуда такие познания, Рен? — Ты удивлен. — Не так сильно, как ты думаешь, — ответил Хакс, вновь скосив на него взгляд. Слишком пронзительный для человека, стремительно утопающего в сонливости. — Я всегда подозревал, что ты у нас невероятно умный и талантливый мальчик. — Твоя шея все еще в моих руках, Хакс. Тот откинул голову на подушку беззаботно, и чересчур расслабленно, словно и не слышал растворяющейся над ним в воздухе угрозы. Таким Рен видел Хакса впервые. Как правило, даже оргазм — или сразу несколько — не оставляли его ранее таким безмятежным. Таким опустошенным и готовым блаженно заснуть в чужой кровати. Он не стонал сквозь зубы, не цедил ругательства и не прятал лицо в сгибе локтя, как делал в те редкие моменты, когда на него обрушивалось слишком много, особенно удовольствия. Нет, он продолжил таять под бережными прикосновениями широких ладоней. — Надо же, — непринужденно проговорил Хакс, вновь нарушив тишину. — Я получил больше, чем рассчитывал, не так ли? Я бы спросил, какого криффа ты делаешь, но не буду. — И правда, — подтвердил Кайло, в очередной раз пройдясь пальцами рядом с шестым и седьмым шейными позвонками, прямо под спутанным клубком напряжения. — Я сегодня действительно несказанно щедр. Хакс повел плечами, словно отмахиваясь от его слов. Поверхность его ауры замерцала чем-то, что отдаленно напоминало вернувшееся к нему веселье. — А ты как всегда многословен, — не преминул добавить Рен. — Болтаешь без умолку. Головная боль делала тебя терпимее. — Она почти превратила меня в ходячий труп. — Я так и сказал — терпимее. Хакс не ответил, лишь снова замерцал в Силе беловато-яркими искрами, чем-то насмешливым. На какое-то время молчание повисло в воздухе. Рен и сам впал в некое промежуточное состояние — между сном и бодрствованием: усталость была легкой и напоминала накинутую на тело полупрозрачную ткань, почти невесомую, но все-таки осязаемую. Он не осознавал, сколько прошло времени — минуты, часы, или время вокруг застыло, оцепенело, пока он кропотливо вытягивал боль из сдавленных сосудисто-нервных пучков. Его ладони действовали почти сами по себе. Продолжали неспешно разминать потеплевшую кожу и мышцы, вскользь огибали проступающие выступы костей, и при особо удачных движениях вырывали из Хакса удовлетворенные звуки. Тихие и, казалось, изо всех сил сдерживаемые, но все равно столь очевидные в погрузившейся в расслабленную тишину спальне. — Тебе бы стоило брать кредиты за это, знаешь? — лениво предложил Хакс. — Скажем, триста пятьдесят за час, и пятьсот, если будешь молчать. Или каковы ваши расценки, Лорд Рен? Кайло глухо рассмеялся над ним. Идея была до невозможности абсурдной. — Только если без особых услуг, — ответил он. — Не думай, что я не уловил твои мысли. — Без них, — согласился Хакс. — Их ты предоставляешь мне бесплатно. Рен почувствовал, как скребется в горле возмущение напополам с вновь вернувшимся азартом: истома делала Хакса слишком своевольным, и только еще отчетливее выделяла его и без того очевидную дерзость. Он почти был готов ввязаться в незатейливый спор, но не нашелся, что ответить. В это время тело Хакса, все еще расслабленное, доверчиво отданное в его власть, обмякло только сильнее. Вот так просто, внезапно. Рен медленно и не веряще убрал руки, напоследок пройдясь ладонью по ровной цепочке позвонков, а потом склонился над ним, но услышал лишь тихое и равномерное дыхание, теряющееся в складках его покрывала. «Ты собрался спать прямо здесь?» — хотелось спросить ему. Но Кайло промолчал: наконец-то избавленный от головной боли, Хакс уже спал. В его кровати, словно ему здесь было самое место. Он смотрелся здесь непозволительно привычно. Рен неторопливо встал, но даже это не потревожило чужой сон — глубокий и такой долгожданный. Сегодня он и вправду был слишком щедр, решил Рен, снова направляясь в освежитель. Но омывающая разгоряченные от усилия ладони вода в этот раз не принесла прежнего облегчения и не помогла упорядочить мысли. На них до сих пор чувствовался отпечаток чужой жизни — все столь же яркой, и пульсирующей, казалось, в том же ритме, что и его собственная.