Августовская ночь

— Хочу гонки на велосипедах, — Сано расслабленно скользнул по кожаному дивану так, что голова почти лежала на подушках, а туловище без малого оказалось совсем под столом. Дракен выдохнул, кидая мимолетный взгляд на спокойное лицо юноши: глаза закрыты, руки аккуратно сложены на животе треугольничком. Ему казалось, что понять Майки сможет лишь сам Майки, и даже это будет под вопросом. Они знакомы уже давно, но никакое время не сможет преодолеть тот разрыв между ними. Они слишком разные, и это то, что всегда спасало. Жизнь не могла превратиться в череду безликих дней, пока Кен и Сано знакомы, потому что тогда бы это значило, что их не держит здесь уже совсем ничего. — Хорошо, — Рюгуджи мысленно улыбался, чувствуя, как замирает сердце при мысли, что когда-нибудь это наверняка должно закончиться — моменты его душевного умиротворения. Кажется, что, когда Манджиро радостно кивнул и даже не проявил инициативу сдержать ребяческую улыбку, юность берет верх и заставляет Дракена ощутить всю степень своего тихого счастья: просто быть рядом с этим странным парнем. Ему всегда нравилось ощущать нежные потоки теплого ветра, которые чаще всего можно было застать именно днем, в самый разгар солнцепека. Особенно, когда они со всей своей яростью врезаются в лицо, когда едешь на шатком велосипеде с какой-нибудь горки. Еще больше ему полюбились моменты, когда Майки, по своему обычаю вальяжно рассевшись на неудобном багажнике, который больно врезался в самые мягкие части тела, свободно раскидывал руки в стороны, а потом, стараясь удержать равновесие, чтобы не стать причиной падения обоих, крепко хватался за его спину, прижимаясь всем телом. Ехать на разных велосипедах было беззаботно, возможно даже больше, чем когда на одном, но однозначно это не вызывало в сердце покалывающего трепета, который дотягивался до самой кожи головы. — Давай до моста, Кенчик! — Сано почти прокричал это, чтобы тот его услышал, несмотря на ветер. Он даже не подумал, что даже если бы сказал это как можно более спокойно, Рюгуджи его услышал бы. Сумерки слишком стремительно занимали положенное им место, затмевая дневной свет. Начало августа давало о себе знать. Дракену по душе был день. Тогда можно было, почти не заботясь о безопасности, прогуливаться где-нибудь в городе, просто как самый обычный прохожий. Да и почему-то день всегда был длиннее ночи. Особенно рядом с Сано. Стоило ему лишь быть — как смысл, жить как в последний раз, снова обретал значимость. А Майки любил больше ночь. Почувствовать и вдохнуть холодный ночной воздух — можно было тогда. Можно было послушать гомон машин и людей, смешавшийся с ярким светом борделей. Можно было прожить целую жизнь, а затем придумать новую. Единственное, что Кену нравилось в ночи — лишь луна. Под ее безучастным светом и без того привлекающие внимание волосы Манджиро становились пленяющими. Не то чтобы Рюгуджи часто ходил в музеи или что-то типа этого, но он уверен, что у самой превосходной античной мраморной статуи не будет таких волос. Они не будут так же переливаться с каждым дуновением ветра, они не будут казаться почти прозрачными, они не будут переливаться как море в самый славный день. Таких как он больше нет, и луна каждый раз доказывает это. — Надеюсь, ты не разучился сам ездить, пока я возил тебя, — юноша, немного обгоняя Сано, напоказ отпуская на мгновение руки от руля, смеялся прямо ему в лицо. Майки совсем не обиделся, ему было слишком весело, чтобы злиться. Да и Дракен не был вовсе похож на того, на ком ему стоило бы вымещать свою злость. — Смотри не упади, — Майки слегка выставил ногу с педалей, ощущая, как щеки горят из-за ветра, и уже собирался легонько толкнуть велосипед спутника, как нечаянно попавшая под колесо ямка решила иначе. Велосипед с гулким звоном упал на бок, скатываясь по колючему асфальту и жалостно звеня, таща за собой Манджиро, который не сообразил вовремя слезть. — Твою мать, Сано! Рюгуджи даже говорить не стоило или звать его; он тут же мчится, откинув свое средство передвижения, едва ли не спотыкаясь и перебирая все ругательства, которые только успел выучить за годы пребывания в байкерских группировках. Это всегда смущало Майки, потому что отплатить было нечем, он знал, что тот будет рядом, но дать взамен мог ровным счетом ничего. Он охнул от боли — коленка была разодрана до крови, земля и асфальтная крошка попали в рану, заставляя ее болеть еще больше. Он может терпеть удары куда сильнее и больнее, но разбитая коленка каким-то образом дала почувствовать слезы прямо на языке. Кровь красивыми каплями скатывалась вниз, огибая ровные формы ноги, пороча красивую кожу. К удивлению Дракена, кожа юноши всегда была белоснежной и никогда носила на себе ни тени загара — словно боялся заметить, что солнце коснулось его бархатистой кожи и окрасило в свой цвет. И теперь стекающая по ней кровь, абсолютно точно шла ей. Это было красиво, и то пугало. Сано лежал в траве; кажется, головой стукнулся об землю. Волосы некрасиво спутались, подцепляя землю и травинки — придется долго вычесывать, а потом снова помыть голову. Сам знал, что дурак, чего полез под колеса. Зато весело. Он почти забыл, что ему взаправду пятнадцать лет, что на самом-то деле он должен беспокоится о переводе в старшую школу, что голову должны занимать девочки и скейты, а в комнате валяться дешевые порножурналы и недоделанная домашка. Что он должен быть обычным аутсайдером класса, а Кенчик, его Кенчик, задирой и грозой таких, как он. А на деле у него на попечительстве сотня — другая человек и Тосва, ради который они с Дракеном жопу рвут каждый день. Однако Майки еще не так глуп, чтобы жаловаться на свой собственный выбор, он не назвал бы себя жертвой обстоятельств, потому что сам нагонял эти обстоятельства, сбивая ноги в кровь. Манджиро может многое: разнести толпу пьяных уродов, постоять за своих ребят, повеселиться с Кеном, но единственное, чего не сумеет никогда, так это прикинуться обычным. Просто жить, просто работать, просто учиться, просто быть. У него не получается, и он счастлив этому. — Так, давай приведем тебя в порядок, — Дракен заботливо поднял его, обхватив двумя руками за туловище. Он аккуратно посадил его на низенькое ограждение зеленого цвета рядом, внимательно оглядывая все тело, замечая мелкие ушибы и ранки. Присел на корточки так, чтобы оказаться на одном уровне с лицом юноши, беспокойно выдохнул. Рюгуджи смотрел ему прямо в глаза, намеренно точно теряясь в них, чтобы забыть себя на секунду. — Ай, — Сано втянул воздух сквозь зубы, когда Кен, достав упаковку влажных салфеток, слегка небрежно прикоснулся к ране. — Прости, но тебе нужно будет потерпеть, — он вытянул маленький листик из волос, из прядки, которая была совсем возле лица, и легонько притронулся к красивому лицу Майки, — Будешь дергаться, сейчас подорожник приложу, и будешь с ним ходить. Сано всегда был прекрасен, и неоспоримая уверенность в этом вызывала неприятное трепетание в сердце, которое вынуждало Кена судорожно сгибать пальцы. — Кенчик, обещай мне, что когда все закончится.…Когда Тосвы больше не будет — ты останешься рядом. Дракен вздрогнул, выронил свою глупую салфетку, вновь взглянул на спутника. Ему больно было думать о конце, однако в его представлении он не такой уж и страшный, раз рядом будет этот совсем непонятный ему Майки. — Что ты такое… Не успел договорить; Сано обнял его, пряча лицо; Кен потерял равновесие и, чтобы восстановить его, случайно ухватился за рубашку Манджиро и, окончательно его потеряв, мягко упал на спину, придерживая обеими руками юношу. Тихо. Так спокойно и темно не было давно, наверное никогда. Звездное, чрезмерно далекое и чужое небо смотрело прямо на него, будучи частично закрытым Сано, равнодушно и холодно. Он почти физически ощутил это. — Я боюсь, что все кончится слишком рано. Я не хочу. Лицо Сано, щеки которого определенно точно горели то ли из-за того, что обветрились, то ли из-за того, что он был слишком взволнован, было скрыто светлыми прядями и ночной тенью. Дракен ощущал тяжесть всего его тела в области таза, спина больно вдавливалась в землю, но он не обращал внимания ни на боль, ни на небо: только на Майки. — Ты должен, слышишь? Должен быть со мной, Кен. Он слышит, конечно, он его слышит. И всегда слышал, он всегда был рядом, он всегда был. Плакать хотелось, они еще почти не вступили в горячую юность, а уже приходится прощаться с ребячеством. Все, что строилось так усердно и долго, в любую минуту может покинуть действительность и стать лишь призраком дней. — Я обещаю, — Рюгуджи мягко, почти невесомо заключил его в объятия, отвечая на те самые, которые были пару мгновений назад. Ночной запах ветра смешался с запахом волос Сано и его одеколоном. Прохладный ветер приятно разгоняет тишину, вверяя действительности умиротворение. Спокойно. Теперь августовские ночи две тысячи пятого года — самое счастливое время его жизни; Майки, Сано и ночная свежесть.