Керосин по моим венам

Генри вертится у мелкого настольного зеркала, облапанного потными пальцами, с местами треснутой деревянной рамой, зубами скрипит раздражённо, тянется пропитанной водкой тряпкой, чтобы дотянуться до той, особенно большой и кровоточащей раны на спине, между лопаток. По-хорошему стоит сначала смыть кровь водой, а потом лезть с обработкой спиртом, но на все формальности нервов у него не хватит. По спине не так больно, как по животу — и оказаться лежащим на кухонном полу без возможности встать, харкаясь сгустками крови, с переломанным ребром, как было лет в девять, кажется, ему совсем уж не хочется, — но, вашу ж мать, как же блядски неудобно самостоятельно залечивать эти грёбаные следы от стальной пряжки, когда руки так и трясутся неизвестно, от чего больше, — гнева, боли, усталости или алкоголя. Помочь ему всё равно некому. Скрученный тюбик ранозаживляющей мази опустел уже как неделю назад, попытки выдавить хоть немного благополучно послали нахрен. Идти за новым в аптеку так влом. Сейчас ему уже наплевать. Как же он задолбался. С пропитыми нервными клетками, прожжённым попеременным питанием всякой дрянью желудком, прокуренными насквозь лёгкими. Слишком старый для своих шестнадцати, когда жизнь «только начинается». С безупречным, блестяще-отрицательным авторитетом по всей Средней Школе Дерри. Если чему-то его и научила его краткая хулиганская жизнь помимо скручивания косяка, вымогательства денег у детишек помладше, воровства сигарет и маскировки следов от побоев под одеждой, так это тому, что закон этого проклятого мира прост и очевиден — либо ты их, либо они тебя. Раз уж дома пришлось занять позицию отброса и козла отпущения, за его пределами издеваться над собой Генри никому не позволит. Он изничтожит себя сам. Сколько бы отвращения не испытывал, смотря на отражение в зеркале, он никогда не опускался до уровня тех закомплексованных девок, ноющих по ночам в подушку и режущих вены и ладони, стараясь показать всем, какие они бедные и несчастные из-за неудавшейся внешности или подобной херни. Генри не видит необходимости нарочно прикладывать к себе руки — окружающий мир прекрасно справляется с задачей терзать его тело. Ему остаётся лишь разрушать мосты своего внутреннего мира. Не имеет вокруг себя ни одного приятеля, которого общество способно назвать «нормальным». Только, как их все с презрением обозначают, «дружки», и хоть в этом люди правы. У Генри Бауэрса нет друзей. Есть небольшая компания, необходимая для поддержания школы в страхе, утверждения себя как лидера и так, по мелочи — обеспечение выпивкой, местами, где можно перекантоваться в случае чего. Но всё меньше и меньше Генри хочется делить своё пространство с ними. Всё чаще и чаще отталкивает за пределами школы, срывается и посылает куда подальше. Но отказаться от них не может. Слишком рискованно. Слишком опасно потерять незначительную, но опору. Он не позволит себе показать запуганному им обществу, что он куда хуже режущих ладони закомплексованных сук. Сплошное разочарование — со дня возникновения новости о его существовании, с мучительного для матери рождения. С едва не угробившего его порока рождения, которое едва удалось пережить. Прости, папочка, так жаль, что не оправдал надежд. Табель об успеваемости. Заваленная контрольная. Ссора с преподавательницей. Разбитое окно. Окурки под партой. Прогул дополнительного занятия. Опоздание на всё, что только можно. Вырвавший с работы звоночек Бауэрсу-старшему из школы. Кабинет завуча по учебно-воспитательной работе, ставший роднее собственной комнаты. Сдержанно-хмурые речи и угрюмое молчание в ответ. «Я разберусь с ним». Конечно, дорогой, у тебя это прекрасно получится, как и всегда. Скрипучая дверь, вымощенный металлической плиткой пол, о который было бы неплохо разбить голову. Сильно так, с размаху, слететь с лестницы, чтобы мозги растеклись по гладкой, серо-серебристой эмали; чтобы детишки, отскочив в стороны, распахнув округлившиеся глаза и раскрыв рты, заполонили коридор криками. Ужаса и восторга. Малыши любят драмы. И ужастики. Такие, чтоб скрипучим лезвием по нервам. Своим или чужим. Покрытая тошнотворных цветов листьями дорога, заходящее осеннее солнце, не вызывающее ничего, кроме гадкой дрожи. А ведь он обещал Тозиеру познакомить его бошку с чашей унитаза после уроков. Какой облом. Сжимающиеся на руле грубые пальцы — руки, мечтающие сломать ему шею. В салоне недружественная тишина, лишь гудение мотора. Генри уныло хмурит брови, сложив руки на груди, прижимается виском к стеклу на пассажирском сидении. Он так устал от всего этого дерьма, что носит название жизнь, даже алчный, прикованный к себе взгляд в зеркале заднего вида, громче всяких слов твердящий, что по приезду домой его ждёт пиздец, не так страшит его, как раньше. Поркой больше, поркой меньше — какая, нахрен, разница. Даже если заявится на следующий день в школу со здоровенным фингалом под глазом, чтобы все — каждая сучка — знали, что произошло — ему уже так насрать. Дома, деревья, тропы, переулки, люди. До омерзения приевшиеся панорамы родного ненавистного города. Он родился здесь и здесь подохнет. Твёрдая уверенность, как во сне, ничего более. Он выходит из машины первым, дёргает замок косухи. Бредёт к входной двери, опустив голову; предпринимает попытку добраться до своей комнаты, скрипя подошвами по половицам. — Куда собрался, гадёныш. Генри разворачивается на каблуках и смотрит на него так вызывающе-безразлично — устало прикрытые веки, руки в карманах, — что он срывается, лицо наливается до жути привычной яростью. Когда он двигается к тумбочке, Генри замечает висящую на его поясе кобуру. Конечно, только с работы, все дела. Давай же, застрели его — ты ведь так этого хочешь. Пусть бордовое разлетится по стенам и пустым фоторамкам, которым не суждено заполниться счастливыми семейными лицами. Избавь обоих от страданий. Вы так друг от друга устали. Есть только один способ покончить с этой нервотрёпкой. — Я вижу, ты совсем страх потерял, сучонок. Пожалуй, ты прав. Шаблонные действия — выдвигается ящик, звенит пряжка. Генри закатывает глаза, отступает к стене гостиной. Стискивает пальцы на рукавах — вцепляется по-птичьему цепко, протистующе. Отходит медленно, скользит по стене в сторону — дальше от отца. Желание огрести внезапно выветривается, и наряду с осознанием, что противиться нет смысла, животная необходимость сопротивляться до последнего вздоха берёт верх. Следующая пара минут смешивается в ядовитое варево в ведьмином котле. Врождённая ненависть, приправленная помутняющей рассудок желчной яростью. В комнате поднимается шум. От криков болит голова, Генри спотыкается о выставленные у кресла пустые пивные бутылки, осколки коричневатого стекла разлетаются по полу. Он по-кошачьи шипит, смотрит разъярённо, брыкается и бросается в углы, ударяясь обо всё подряд. А то его телу мало гематом. Над головой разбивается фарфоровая чашка — Генри успевает пригнуться автоматически, интуитивно. Его чуть не прибили, чёрт, это было так близко. Не контролируя себя, с взрывающей мозги пеленой перед глазами, Генри хватает с полки первое, что попадается под руку — кажется, судя по тяжести и форме, баллончик со спреем против насекомых, — и швыряется в него в ответ. Он летит и врезается в облачённое в фирменную полицейскую форму плечо. К счастью или к сожалению, в голову Генри не попадает. На несколько давяще на барабанные перепонки тихих мгновений всё замирает. Генри распахивает глаза, словно очнувшись после приступа сомнамбулизма. Ужас и восторг от того, что он только что сделал, отрезвляет мгновенно, звонкой оплеухой выбивает из аффекта. Ещё секунду они смотрят друг на друга, и тут Генри, не дожидаясь ни движения, ни слова — хоть какой-то реакции — срывается с места, несётся к стене и выскакивает в так удачно открытое окно. Рвёт об оконную раму куртку, раздирает колени и локти в кровь, но не останавливается, поднимается с земли и несётся от дома прочь. Бежать, бежать, бежать, господи боже, какой восторг. Сумасшедший пульс бьётся в висках, сердце колотится о сумку до боли сильно, словно намеревается проломить рёбра — Генри не сбавляет скорости. Сгущающаяся вечерняя темнота окутывает со всех сторон, прохладный городской воздух щекочет ноздри. Подошвы отбивают ритм по каменистому тротуару. Его опьяняет кошмарное восхищение, когда он лежит поперёк железнодорожных путей, головой на рельсах. Странное, трепетное, безумное ликование — истеричная стадия нарастающего ужаса, когда живот разрывает от смеха и плача одновременно. Он словно под кайфом, смотрит на расплывающиеся во мраке огни то сужающимися, то расширяющимися зрачками, — хоть он сегодня не принял ни одного из тех запрещённых веществ, которые так осуждают мамочки с детьми на площадках; те самые, с омерзением и яростью глядящие на него и его «дружков», затыкающие своим спиногрызам их нежные чувствительные ушки, чтобы их не резала кошмарная и грешная нецензурщина, уводящие их подальше от пропахших насквозь алкоголем подростков и мечтающие, чтобы их чада не стали похожи на них — изгоев общества, вылитых гангстеров, которым не светит нормальное будущее. Генри только стрельнул пару сигарет у Крисса на школьной перемене. Свои-то закончились, вот дерьмо. Хотя в заначке дома должна была остаться пара пачек. Это суетящиеся над правильностью и рассудительностью своих нежных детишек мамочки тоже не одобрили бы. Но кого это волнует? Генри уже давно выяснил, что преподы на внеурочных лекциях об ужасах отравляющих жизнь привычек сильно преувеличивают о вреде курения. Курение убивает. Если бы, если бы, детка. Что бы ты не делал в этом грёбаном мире, всё равно сдохнешь, рано ли, поздно ли — так что такой себе аргумент. Ему всё равно не к чему стремиться. У него нет и никогда не было никаких планов на будущее. Сейчас ему по-особенному хреново. Так свободно, что почти хорошо. Вот только жуткий страх на подкорках сознания не пропускает давным давно позабытое (если он знал его когда-то, что маловероятно) тепло. Холодно. И больно. Кажется, некоторые раны на спине раскрылись — Генри чувствует, как мерзко липнет на кровь безрукавка под изорванной курткой. Почти не обращает внимания — привык. И всё равно он восхищён. Чувствует, как нарастает отдающая в череп вибрация, слышит гудение поезда. Пока вдалеке. Вот бы перерезало на части, лицо разорвало бы, развратило до неузнаваемости, изуродованные куски плоти разлетелись бы по земле и шпалам. А перед этим он повернул бы голову навстречу, и последнее, что увидел бы в жизни — неотвратимо приближающийся, дышащий паром локомотив. Единственная приятная и до дрожи заманчивая мысль за долгое время. Он так устал. Нет никаких сил подниматься с путей. Он образно представил реакцию отца, оказавшегося по утру на «месте происшествия». Бауэрс-старший мог бы не поскупиться на похороны, терпимо принять «сочувствующие» похлопывания по плечу (тому самому, по которому врезал Генри в последнюю их встречу) от знакомых с работы, даже попытался бы изобразить около надгробия печаль. А потом вернулся бы в пустой тихий дом и выдохнул с долгожданным облегчением. Наверное, эта мысль и заставляет Генри подняться. Промчавшиеся совсем рядом вагоны треплют волосы, лицо обдаёт искусственным ветром. Генри провожает звонко стучащий по железным рельсам состав безучастным взглядом. В другой раз. Он валяется где-то у Пустоши, под так называемым Мостом Поцелуев, в грязи и сырости — плевать, так даже лучше, чтобы подчеркнуть, выделить внешне всю мерзость в сердце. Если у него оно есть, разумеется. Лишь косуху жаль немного, но она и так разорвана — если и портить что-то, то портить до конца. Вещи, отношения, жизнь. «Не останавливайтесь, — говорили они воодушевляющим и уверенным тоном, улыбаясь, когда таскали на тесты на профориентацию и прочую бессмысленную херню, — если нашли дело, которое приносит удовольствие, идите до конца и не позволяйте кому-либо помешать вам». Именно так, ха-ха, этим он и занимается. Здесь и сейчас. Сейчас или никогда. Генри возвращается домой далеко за границей комендантского часа. Бредёт по сумрачным пустым улицам — лишь иногда пролетают мрачные фигуры с горящими фарами. Заходит за входную дверь и настолько, насколько возможно, тихо закрывает. Прислушивается к ритмичному покачиванию маятника часов в гостиной. В темноте и безмолвной тишине стоит с минуту, грязными ботинками на пороге, удостоверяется, что отец спит — и решается на безрассудный поступок, за который его скорее всего убьют. Прокрадывается в отцовскую спальню, из-под его носа крадёт ключи от машины. Луна скрыта за тускло подсвеченными облаками, едва прокрадывается за воротник колючий ветер, со всех сторон бодро стрекочут сверчки. Вот у кого жизнь прекрасна — коротка и беззаботна. Бауэрс со звонко бьющимся сердцем заводит двигатель, через опущенное боковое стекло опасливо косится на входную дверь. Жмёт на педаль газа, крутит руль и вслепую съезжает с обочины на дорогу. Он блядский псих. Он так обожает и ненавидит это. Отъезжает от дома и включает фары, наконец шумно выдыхает. Не с облегчением, вовсе нет. Какое тут облегчение. Генри бессмысленно сжигает топливо, катаясь по городу — там и тут. Курит найденные в бардачке «Rothmans» без фильтра, закинув ноги на приборную панель, стряхивает пепел на смятую траву недалеко от Подъема-в-милю. Здесь заброшенная недостройка, на которой они с бандой часто тусуются, курят косяк и бьют бутылки от украденного вина и шампанского. С её проломленной крыши Генри чуть не навернулся, будучи в стельку бухим — расшибся бы, наверное, если бы не вовремя ухвативший его за воротник Реджи. После Бауэрс брыкался и покрывал всё, на чём свет стоит, отборным матом, и дружкам пришлось насильно стаскивать его с крыши, запихивать в машину Хаггинса и везти домой. Генри заблевал салон и разбил Вику нос, когда тот пытался оттащить его от руля и переместить на пассажирское сиденье. Генри не умеет мало пить. Врождённый алкоголизм, что поделать. На устраиваемые во время отъезда родителей богатыми девками вечеринки их, естественно, никто не приглашает, но они и не спрашивают. Если придут, никто выгнать не посмеет. Халявное бухло и, если повезёт, дурь — как же упустить такую возможность. И это единственное, что его интересует. Эти разодетые и разукрашенные как шлюхи сучки раздражают его до искр из глаз. Все из себя самоуверенные, сильные и независимые, но в ужасе шарахаются от любого упоминания травки и таблеток, как от испорченного маникюра. «А если мамочка с папочкой узнают!» Курят на тусовках сигаретки с такой осторожностью и брезгливостью, что от одного их вида выворачивает наизнанку. Слабаки. Бывает, особенно выёбистые, напьются сами и начнут липнуть — хлопают нарощенными чернющими ресницами, улыбаются кислотных цветов губами, как-бы-случайно касаются до абсурда длинными разноцветными ноготками. Генри тошнит от них. А Хокстеттер — этот гадёныш — не упустит возможности пустить одну из своих мерзких шуточек. «О, смотрю к девушкам тебя так и тянет». «Смотри, рядом с той чиксой стоит симпатичный паренёк, может хоть он придётся тебе по вкусу». Ухмыльнётся, облизнув губы, и Генри даст ему логтем между рёбер, пробормочет «иди нахуй, придурок» и сделает большой глоток скотча со льдом. Холод обожжёт горло, Генри коротко вздрогнет, поёжится — и посмотрит через устало прикрытые веки на расплывающуюся перед глазами шумную и весёлую толпу людей перед собой. Как же он всех ненавидит. Генри не нравятся ни девушки, ни парни. Ему вообще никто не нравится. Если и потрахается с кем-то, не соображая совершенно, не испытает по утру никаких чувств кроме отвращения наряду с тошнотой. Блядь. Наверное и к лучшему, что ничего не помнит. Он вообще знаком с этой тёлкой? Генри возвращаться домой не хочет. Внезапно вспоминает, что ближе к окраине города у родителей Хокстеттера есть гараж, который те уже давно перестали использовать по назначению — что Патрик сообщил Генри, и они обосновали там своё убежище, преимущество которого перед другими заключалось в отсутствии опаски быть пойманными ментами и охранниками. Запасные ключи Хокстеттер заныкал в зазор между гаражом и землёй — отодвинь наваленные у двери камни, просунь руку под доски и — вот они. «На всякий случай». Этот случай настал. Ночь в одиночестве в чужом гараже. Разве не мечта. Генри подъезжает к гаражу, вылезает на каменную тропу, тушит носком бычок и под светом фар обыскивает «тайник». На месте. Вставляет ключ в замочную скважину, проворачивает пару раз по часовой стрелке; двери раскрываются с режущим уши скрипом. Генри морщится и озирается по сторонам, на холодно выстроившиеся в ряды внешне точно такие же гаражи. Конечно, больше здесь никого — какому адекватному (не то, чтобы в Дерри было много адекватных) придёт в голову приперется в эту глушь ночью. Он заводит отцовскую тачку в печально пустое помещение, глушит мотор. Сжимает пальцы до побеления костяшек, прижимается лбом к рулю в нервозной тишине и мгле, закрывает глаза. Как же он жалок. Опустошённый и потерянный. Бездарный и пропащий. Одиозный и гнусный. Эгоистичный и враждебный. Бессердечный и злопамятный. Грубый и тираничный. Какие гадкие определения не подбери — всё к месту. Не знает, куда себя деть, как избавиться от этого лютого отвращения к себе. От пропитавшей целиком и насквозь, до последней нервной клетки, мерзотности и неприязни. При жизни — должно быть, никак. Он проебал свою жизнь с самого начала. Генри прикрывает дверь и, даже не удосужившись запереть её нормально — если его убьёт маньяк будет не очень-то жаль, — падает спиной на старый, прожжённым во многих местах матрац в углу. Помимо него в гараже у стен расположились полки и ящики с инструментами и… кое-чем поинтереснее. Живот сводит, и Генри корчится от голода. Он сегодня ни крохи не съел. Пустой желудок болезненно ноет, и Генри приподнимается на предплечьях, голова начинает звенеть, на глазные яблоки давит, как при мигрени, взор размывается. Сосёт под ложечкой, и спать Бауэрс сейчас не собирается. Хоть лёгкие и мозги заполнит расслабленностью. Очевидно, для хранения чего Хокстеттер использует этот гараж. Генри ещё не дул косяк в одиночестве — для сглаживания приступов депрессии предпочитал использовать алкоголь, — одной самокрутки хватало для двоих и даже троих, и в компании это делать явно… забавнее. Впрочем, чьё-либо присутствие сейчас меньшее, чего ему хочется. Он раскапывает керосиновую лампу, заправляет и зажигает фитиль древним закосом под «Зиппо» с заржавелым внутри и исцарапанным снаружи корпусом. За стеклом огонёк приветливо и ярко мерцает, освещая часть мрачного гаража и выводя очертания парящих пылинок. Генри замирает на несколько мгновений, смотрит на блестящее пламя. Хокстеттер всегда имеет большой запас «прелести», и он уж не прочь поделиться. Наверное. Генри нетерпеливо скручивает папиросную бумагу с коноплёй, приправленную табаком. «Для лучшего горения». Не слишком стараясь, за пару минут, на коленях, придвинув матрац к полке с лампой. Поджигает. Гараж заполняется приторно-терпким, вяжущим ароматом, от которого в первые разы Генри брезгливо воротил нос. Выдыхает, затягивается — не слишком сильно, но фыркает, чтобы сдержать приступ кашля. Словно курит впервые. В эйфорической тишине слышит лишь биение пульса и потрескивание лампы, справляется с привычным ощущением ложной тошноты, сглатывает, затягивается джойнтом снова, сильнее, выдыхает густой дым, крошит пепел в стеклянную рельефную пепельницу, которая кажется старше всего наваленного здесь хлама вместе взятого. Приятно-постепенно мысли замедляются, разум пьяно притупляется — и Генри позволяет себе расслабиться. Эмоции отходят на периферию мира, голод и головная боль забываются; Генри в прострации смотрит на огонь в керосиновой лампе, кажущийся ещё ярче и соблазнительно притягивающе. Залить бы керосин себе в глотку, всадить в вены — и поджечь вместе с этим чёртовым гаражом, чтобы пылало адским пламенем всё: он сам, украденная машина, стены, полки и папироска. Прости, Пат, кажется тебе придётся искать другое место для хранения наркоты. Генри сворачивается на матраце, не затушив лампу, натягивает куртку, прижимает колени к груди — здесь холодно, и воспаление лёгких ещё одна потенциальная причина его смерти. Совсем, совсем не жаль. Наверняка Бутч Бауэрс сейчас спит и видит, как бы его сынок не вернулся домой, и последним его фото, которое увидит свет, станет изображение на объявлении о пропаже, затерянное на фоне других, точно таких же, и навечно похороненное в полицейских архивах. Всем известно — пропавших детей Дерри никогда не находят. Живыми — точно нет. Но Генри не позволит ему получить такое удовольствие. Создаст иллюзию, побудет в бегах чуть дольше обычного, подарит надежду — и вернётся, как гром среди ясного неба. День, может два — если повезёт — Бауэрс-старший будет насуплено и сердито мириться в молчании, а потом — стимулом к чему может стать что угодно, от непомытой чашки в раковине до задержания на частной территории после комендантского часа — сорвётся, и всё начнётся сначала. Ссоры, побои, крики, кровавые брызги и домашний арест. Замкнутый круг, из которого никто из них не сможет (не захочет) выбраться. Не раньше, чем один убьёт другого. Но кто кого — вопрос открытый. Он спит до обеда — беспокойным сном без сновидений, и после его мутит до желания вспороть себе брюхо. Даже блевать нечем. Жёлчь и ненависть возвращаются, Генри стоит у отцовской машины, освещённой просачивающимся через дверную щель дневным светом, и, еле поборов желание подлить в валяющиеся там бутылки с водой яда, оставляет её в гараже и уходит, затолкав под комод заполненную пепельницу и окинув взглядом напоследок давно потухшую, пахнущую керосином лампу. О том, чтобы пойти в школу, не может идти и речи. Он до вечера бесцельно шныряется по городу под становящимися с каждым днём всё холоднее лучами октябрьского солнца, игнорируя слишком привычные, чтобы обращать на них внимание, осуждающие взгляды прохожих. Даже не понятно, что именно их смущает больше всего — явные признаки того, что подросток прогуливает учёбу, сигарета у него во рту или его обкуренный пьяный вид. Вот почему им всем не насрать? Сами такие охуенно правильные или что? Думают, что их мнение его хоть немного ебёт? Одной, особенно доставшей его своими нравоучениями дамочке с коляской, он отвечает в своём грубом матерном стиле и на последующий поток возмущения о том, как можно быть таким бессовестным, закатывает глаза, швыряет окурок ей в коляску и отворачивается, показав средний палец. Довольно ухмыляется, слыша удаляющийся пронзительный визг. Он поворачивается домой, видя засыпающее, лилово-кровавое солнце, когда отец уже должен вернуться с работы, на которую неизвестно каким образом добрался — мысли об этом вызывают безудержные приступы безумного веселья. Генри перестал испытывать страх перед грядущей, приближающейся с каждым шагом расплатой. Всё меньше и меньше чувств. Ненависть всё сильнее и настойчивее вытесняет прочие эмоции. Скоро не останется ничего. Только пепел прожжённой жизни. Генри сталкивается с отцом лицом к лицу в прихожей. Лишний раз понимает, что ничего никогда не изменится. Если ему и были даны шансы на нормальное существование, он их благополучно сбросил в пропасть. Люди так хотят летать. Вот только единственный полёт, на который способны — короткий, сверху вниз, быстро и безвозвратно. Со звоном ломающихся косточек. Он никогда не попытается что-то изменить. Схождение с ума — процесс безжалостный и неотвратимый. Как эволюция. Как падение. Как испаряющийся керосин и сгорающая спичка. Как смерть. Сейчас он стоит, опустив взгляд. И ему совсем не жаль. Но это, как правило, длится недолго. … Снова залетает посуда и крики, зачем ты, блядь, родился, сучонок, почему твоя долбаная мамаша не унесла тебя с собой в могилу. Генри с дуру выкрикнет, что разбил его машину, и, злобно и самодовольно ухмыляясь последовавшему оцепенению на лице, развернётся и уйдёт, нарочито громко хлопнув дверью в комнату. Оскару Бауэрсу не нужен сын, Генри не нужен никто. Он самому себе не нужен. Осядет на пол, зажмёт разрывающуюся на кусочки голову между коленями, бессовестно задымит табачным ароматом пространство, клаустрофобически ограниченное обшарпанными ногтями бесцветными стенами. Удары кулаками в дверь и яростные крики отдадутся с новой сочностью и яркостью в гноящихся ранах на спине. Ночью Генри выберется из дома и таки вернётся за машиной, пригонит к дому, небрежно швырнёт ключи прямо на хрустящий гравий у колёс — если кто-то всё же и спиздит, его это уже не будет волновать. После они неделю будут игнорировать существование друг друга. Генри будет страдать от голода — в холодильнике прокисшее молоко и пара куриных яиц; в хлебнице заплесневелый и настолько затвердевший батон, что скорее зубы сломаешь, нежели откусишь; на полках и в шкафах найдётся капля растительного масла и наскребётся по горстке манной каши и гречневой крупы. Блядь ему даже на еду денег не оставит, как в предыдущие периоды длительного двустороннего бойкота — сам-то мировой папаша питается на работе, где вечно пропадает, а Генри вынужден подыхать ещё и от голода. Повезёт, если удастся стащить из магазинов хоть немного съедобного — кукурузных хлопьев, пару фруктов, шоколадных батончиков, палку колбасы, снеков. Бежать, поднимая пыль от ботинок, удирая от охранника. Бесстрастно залезет в тайник отца с водкой и пивом, когда тот будет торчать на ночных сменах. И насрать, что тот по возвращении ором едва не мозги вышибет, раскрошив черепную коробку, высечет своим тяжёлым армейским ремнём по разукрашенной синяками спине — снова. Как банально, как тривиально, хоть бы что-то новое придумал. От этого однообразия уже тошнит. Генри напьётся в дерьмо и уснёт на холодном полу, не в силах на трясущихся ногах заползти на кровать — какая разница, она такая же ледяная. Свернётся в углу, сожмётся в ничтожный, пропахший алкоголем, сигаретами, потом и бензином комок. Жалкая, омерзительная дрянь, какой существовать стыдно. Отброс общества, которому не помешало бы сдохнуть где-нибудь в канализации под городом. Одинокая сука, безнадёжно влюблённая в отражение в разбитом на остроконечные осколки зеркале. Там он выглядит, как ходячий мертвец. Собранное по прогнившим кусочкам чудовище. Монстр Франкенштейна, которого так пугается Вик. Он родился по ошибке, случайное недоразумение, о котором неизвестно кто жалеет больше — городские детишки, школьные преподаватели, его отец или он сам. Но он всё ещё жив — назло неудачникам, своему папаше и всей Вселенной. Так просто ей от него не избавиться.